Астафуровы FM 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

Начало Зима в Веретьевске, словно уставшая актриса после долгого и мрачного спектакля, наконец начала сдавать позиции. С кружевных карнизов крыш зазвенела первая капель, снег посерел и осел, обнажая промёрзшую землю, а в воздухе, помимо привычной морозной свежести, запахло далёким, едва уловимым, но несомненным обещанием весны: оттепелью, грязью и надеждой. В честь этого сезонного перелома, а также, как значилось в торжественном циркуляре, разосланном в оба корпуса, «в честь успешного завершения чрезвычайной ситуации и начала новой главы межучрежденческого сотрудничества», решено было устроить в стенах женской академии совместную Масленицу, что все восприняли как мудрую уловку начальства, чтобы наконец-то всех накормить досыта без последующих разбирательств. Организацию, разумеется, возложили на Экспериментальную учебно-исследовательскую группу по изучению аномальных магических явлений и междисциплинарному взаимодействию, поскольку только они обладали опытом координации хаотичных проце

Начало Официальное собрание в кабинете директрисы на следующее утро напоминало странный гибрид суда и вручения государственной награды за особо изощрённое хулиганство. Олимпиада Викторовна, всё ещё бледная, но уже собранная и подчёркнуто строгая, восседала во главе тяжелого дубового стола, а рядом, вытянувшись в струнку, но с подозрительным блеском в глазах, будто он только что проглотил лимон и обнаружил, что тот оказался конфетой, сидел генерал Крутоверхов. Позади них, как два мрачных ангела-хранителя от бюрократии или, если точнее, надзирателя от чудес, стояли Костромина и Мезенцев, а в центре, на неудобных венских стульях, подобрались главные «виновники торжества»: Пелагея, Григорий, Лукерья, после вчерашних «вуду-колик» выглядевшая как хрупкая, героическая жертва, едва держащаяся на ногах от душевных ран, и Васька, который ёрзал на стуле, явно представляя, как будет с придыханием рассказывать эту историю в бараке. Воздух был густ от формальности и запаха свежей политуры, а на сто

Начало Мягкий, ровный свет нового источника, который позже, с лёгкой руки Васьки, все начнут называть Пульсаром, медленно заполнял подземелье, вытесняя не только тьму, но и призрачное, воинственное мерцание фонарей. В этом тёплом, почти что домашнем сиянии все присутствующие выглядели непривычно и немного неловко, как актёры на сцене после оглушительного финального акта, застывшие в немом изумлении. Тишина стояла густая и физически ощутимая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием да редким покашливанием, ведь пыль, поднятая катаклизмом, неспешно оседала, купаясь в золотых лучах. Первыми, конечно, опомнились инспекторы. Варвара Сергеевна Колтовская резко встряхнула головой, будто отгоняя наваждение, и её черты вновь застыли в привычной, бесстрастной маске, хотя в глубине глаз ещё плескалась тень отблеска только что увиденного чуда, которое решительно отказывалось вписываться в какой-либо регламент. — Что… что, собственно, это? — спросила она, и её голос предательски дрогнул на последнем с

Начало Хаос обрушился на них со всех сторон, не только из разлома, но и с двух входов в подземный зал. Сверху, с лестницы из котельной, с грохотом сбивая ржавые скобы, падали вниз люди: первым был взъерошенный, в расстёгнутом настежь мундире Мезенцев, а за ним, спотыкаясь и ругаясь, двое кадетов. Пелагея мельком увидела бледное, перекошенное от ужаса лицо Васьки, его, видимо, притащили силой, как живую улику. С другой стороны, из тоннеля, что был завален и размыт, пробивались, отталкивая обломки, фигуры в серых шинелях: инспекторы Колтовская и Пётр Игнатьевич, а за ними, с лицом, выражавшим крайнюю степень административного апоплексиса, ковыляла сама Олимпиада Викторовна Звягинцева. И, будто подводя черту под этим кошмаром, из темноты тоннеля от женской академии появилась Авдотья Семёновна Костромина, которая не бежала, а вышла с холодным, как отточенное лезвие, взглядом и с оберегом, зажатым в белой от напряжения руке. Все они замерли на пороге, ослеплённые картиной: два студента в це

Начало Истерика Лукерьи была подлинным произведением искусства, ведь из её комнаты неслись не просто крики, а целая опера ужаса. Пронзительные визги, обрывающиеся на полуслове, сменялись булькающими, захлебывающимися стонами, за которыми шли душераздирающие мольбы о спасении от невидимых жуков, точащих тело изнутри. Апофеозом этого спектакля был оглушительный, яростный стук тела о стены и мебель, словно в клетке билось обезумевшее от страха существо. Она не симулировала, а с пугающей достоверностью проживала роль жертвы страшнейшего колдовского проклятия, и делала это так убедительно, что даже Пелагея, знавшая цену этому представлению, на секунду остолбенела, почувствовав холодную червоточину сомнения: а вдруг и правда её кто-то сглазил? Это сработало в совершенстве. Весь ночной караул, включая сонного часового и двух надзирательниц, бросился к её двери, подняв отвлекающую суматоху. Кто-то бежал за директрисой, кто-то за фельдшером и Костроминой, а кто-то просто стоял в оцепенении, вжи

Начало Укрывшись в глубокой нише за огромным, пыльным гобеленом, изображавшим триумф Екатерины над магическими силами Османской империи, Пелагея пыталась переварить услышанное. Вернее, её ум, подобно тяжёлым жерновам, уже молол слова Шелест, перемалывая их в мелкую, неумолимую муку фактов, которую теперь предстояло замесить в тесто решительных действий. Она была ключом. Её сила, которую так долго считали досадным браком природы или случайной аномалией, оказалась живым воплощением одной половины древнего уравнения, приведшего сорок лет назад к тихой, замурованной катастрофе. А Григорий был второй половиной, упорядоченной, точной, выверенной до абсолюта, словно два полюса одного магнита, способные либо слепо отталкиваться, либо сцепляться с непреодолимой силой. Лена и Володя, движимые любовью и юношеским максимализмом, попытались сблизить их слишком резко, и магниты, столкнувшись, не слились воедино, а сломались, оставив после себя трещину в ткани мира: голодный, неусыпный Разлом. Что дв

Начало Заколка в её руке была жалким и беспомощным орудием, тупая, короткая, с закруглённым концом, годившаяся разве что для того, чтобы удерживать непослушные пряди волос. Но отчаяние, как оказалось, могло стать лучшим точильным камнем. Стиснув до боли зубы, Пелагея методично колотила и царапала заколкой внутренности старого замочного механизма, пытаясь нащупать в темноте слабое место, поддеть его. Пальцы быстро онемели от непривычного усилия, на ладонях вздулись кровавые волдыри. Она работала в гнетущей темноте, освещаемая лишь бледным светом луны, пробивавшимся сквозь решётку окна, и каждый звук, каждый скрежет заставлял её замирать, прислушиваясь к тишине за дверью, где, как она знала, внизу у лестницы дремал часовой. Мысли путались, набегая друг на друга, как волны. Вспоминались слова Костроминой, сказанные когда-то: «Самый лучший секрет — это тот, что все видят, но никто не замечает». Ключ. Заколка ключ? Нет, конечно. Это была всего лишь железка. Настоящий ключ был спрятан в ней

Начало Ночь в кабинете Авдотьи Семёновны Костроминой выдалась бессонной. Под зелёным абажуром лампы лежал одинокий круг света, в котором тонули груды бумаг: уставы, отчёты, характеристики. На самом верху, словно тяжёлый камень, покоилась папка с угрожающим грифом «ИНСП.ДОЗН.», а рядом несколько вырванных из неё листов. Костромина сидела неподвижно, уставившись в пространство перед собой, но её ум лихорадочно работал, выверяя каждый возможный ход, взвешивая риски, которые могли стоить будущего двум её ученицам. Неожиданный стук в окно, выходящее в сад, заставил её вздрогнуть. Тихий, настойчивый, он раздавался не в дверь, а именно в стекло. Откинув тяжёлую портьеру, она увидела за ним, в синей мгле зимней ночи, знакомую квадратную фигуру Ерофея Данилыча Мезенцева, который стоял по колено в сугробе и, заметив её, резко махнул рукой, приказывая открыть. Она разблокировала старую форточку, рамы были дореволюционные, позволявшие открыться настежь, и отступила вглубь комнаты. Он с неожиданной

Начало Они явились на рассвете, выбрав время, когда сознание еще цепляется за остатки сна, воля расслаблена, а страхи, напротив, обостряются до слепого ужаса. Этот час был выбран неслучайно он разоружал и заставлял поддаваться панике. Стук в дверь дортуара прозвучал не так робко, как обычно стучала Марфуша. Это были три отрывистых, громких удара, не терпящих возражений. Ещё до того, как Лукерья, вскочив с постели, успела выдохнуть: — Кто там? Дверь открылась. На пороге стояли двое незнакомцев. Мужчина и женщина в одинаковых серых шинелях с магическими инсигниями на отворотах: скрещённые ключ и жезл. Это пожаловала инспекция. Их лица не выражали ни злобы, ни гнева, они были пусты и безразличны, будто выточены из полированного камня по единому образцу. Женщина была постарше, с тугим пучком волос цвета соломы, она держала под мышкой кожаную папку. Мужчина, был молодой и подтянутый, его цепкий взгляд обводил комнату оценивающим взглядом хирурга, изучающего операционное поле. — Воспитанницы

Начало После потопа в академии воцарилось странное, зыбкое затишье. Официальных наказаний не последовало, потому что во всём обвинили старую трубу. Однако негласное давление ощущалось теперь в каждом взгляде преподавателя, в каждом новом замке на архивной двери, в участившихся ночных обходах. Было ясно: за ними наблюдают. Костромина и Мезенцев, казалось, заключили молчаливое перемирие, но их бдительность стала тоньше и незаметнее, и от этого куда опаснее. В такой атмосфере даже самое незначительное отклонение от рутины казалось преступлением. Поэтому, когда у Лукерьи внезапно закончились нитки для вышивания особого узора, в их маленьком мире наступила тихая паника. Новое сообщение от Григория лежало нерасшифрованным, не хватало ключевого оттенка. Использовать же казённые запасы было равносильно подписанию собственного приговора. — Придётся наведаться к Гаврилычу, — решила Лукерья, стиснув зубы. — Только на минутку. Купим нитки и сразу назад. Скажем, что выбираем веретьевское кружево дл