Гид по жизни

— Римма Сергеевна, может, все-таки попробуете этот салат? Он действительно очень вкусный, — Света наклонилась к свекрови Ксении, пытаясь разрядить обстановку. — Да какой там вкусный, — свекровь даже не посмотрела на тарелку. — Одна зелень, никакого вкуса. Вот раньше в ресторанах умели готовить, а сейчас... Ксения сжала под столом салфетку так, что побелели костяшки пальцев. Сегодня ей исполнилось тридцать пять, и она так хотела просто спокойно посидеть с близкими людьми. Просто один вечер без напряжения. — Мам, ну что ты начинаешь? — Ян попытался остановить мать, но голос прозвучал неуверенно. — Я ничего не начинаю! — Римма Сергеевна выпрямилась на стуле. — Я просто говорю, что вижу. Или мне теперь рот закрыть? В мои шестьдесят два года я уже не имею права высказывать свое мнение? Матвей и Федя переглянулись. Старший мальчик придвинулся ближе к маме и тихо спросил: — Мам, все хорошо? — Конечно, солнышко, — Ксения погладила сына по голове, но улыбка вышла натянутой. За столом сидели ещ

— Я всё понимаю, но куда делся окорок, Гена? — Марина стояла у холодильника, не закрывая дверцу. Холодный воздух обволакивал колени, но она не замечала. — Был, я вчера нарезала. — А я почём знаю, — буркнул муж из-за стола, не отрываясь от телефона. — Может, мама на суп пустила. Марина сдержанно вздохнула. Опять. С утра — каша пересолена, хлеб черствый, теперь — мясо исчезло. Всё как обычно с тех пор, как тёща — то есть свекровь, Варвара Семёновна, — снова поселилась у них. «На пару недель, пока в квартире ремонт», — тогда сказали. Прошло больше года. Из спальни донёсся голос: — Ну что ты орёшь с утра? Там обрезочки были, я в борщ добавила! Чтобы не пропадали. Марина тихо закрыла дверцу. — Обрезочки... Полкило копчёного, которое я в субботу купила. — Да Господи, — всплеснула руками Варвара Семёновна, выходя в халате, — что ты из каждой мелочи трагедию делаешь? Всё тебе не так. И дом тебе достался от моей пенсии, и сына я тебе вырастила. А теперь, значит, даже кусок мяса пожалела старух

— Юра, ты это видишь? — Карина замерла на пороге кухни, глядя на гору грязной посуды в раковине. Муж даже не поднял головы от телефона. — Что? А, ну да, родители заходили. И Олег с Светкой подъехали. Ты не волнуйся, я завтра всё уберу. — Завтра? — голос Карины поднялся на октаву выше. — Ты мне это уже пять раз говорил! Каждую неделю одно и то же! Она скинула сумку на стул и прошлась по квартире. На диване валялись детские игрушки — явно Даша и Максим тут резвились. На ковре — крошки от печенья. В гостиной на журнальном столе — тарелки, чашки, остатки бутербродов. — Сколько их тут было? — Карина вернулась на кухню. — Ну, человек семь. Мама с папой пришли часа в три, сказали, что просто зашли. Я им предложил поесть. Потом Олег позвонил, что рядом проезжает... — И ты, конечно, пригласил всех остаться на ужин, — Карина открыла холодильник. Пусто. — Юра, там же на завтра ничего не осталось! — Ну прости, я не подумал. Закажем что-нибудь. — Не подумал, — Карина прислонилась к столешнице. — Т

— А где курица? — Лена открыла холодильник и застыла. — Тут же была целая. Я вчера покупала. — Мамке отвёз, — не глядя, ответил Юра, копаясь в телефоне. — Опять? — Ну а что, — он пожал плечами. — Ей тяжело, одна. — Ей тяжело? А мне, по-твоему, легко? Ты видел счёт за газ? — Не начинай, Лен. — Я уже и не кончаю, Юр! Я просто спрашиваю: сколько можно тащить туда всё подряд? — Там человек старый, болеет. — Болеет, но суп из нашего холодильника таскает. — Господи, ну ты прямо счётчик какой-то. — Да хоть калькулятор! Один день масло, другой мясо, теперь вот курица исчезла. Может, я ещё и квитанции ей отнесу? Юра закатил глаза и отодвинул чашку. Борщ остыл, ложка прилипла к краю. На подоконнике мерцал свет из серого окна — день короткий, тусклый, батареи еле греют. В комнате пахло мылом и сыростью. — Лен, я не могу бросить мать, — сказал он, наконец. — Ты бы поняла, если бы у тебя была. — У меня была, — резко ответила она. — И я не таскала из дома её кастрюли под видом заботы. Он хотел возр

— Сынок, не вздумай продавать дачу, — взмолилась свекровь. — Ещё пожалеешь, особенно когда узнаешь, кто её купит. — Мам, не начинай, — Кирилл устало потер лоб. — Мы с Леной уже всё решили. — Решили… А я, выходит, никто, да? — Мам, ну при чём тут ты? Дом давно стоит, крыша течёт, забор гнилой, у нас ни времени, ни денег. — А сердце? Его тоже продашь? Она стояла у окна, сжимая платочек. На улице — слякоть, чёрные сугробы, серое небо. За стеклом — мокрый асфальт и редкие прохожие. В комнате пахло остывшим кофе и хлоркой — утром мыла пол. Кирилл проверял телефон. Ему надо было уехать. Лена, жена его, молча перебирала бумаги, стараясь не встречаться с Тамарой Петровной взглядом. — Мам, не тяни, — сказала она тихо. — Мы уже внесли залог. — Ах, значит, успели, — горько усмехнулась свекровь. — А спросить? Хоть ради приличия? Тамара Петровна отвернулась, чтоб не показали глаза. Всё это звучало, как нож по стеклу. Сын говорил чужим голосом — усталым, равнодушным. Её мальчик, который когда-то не

— Мы же по любви, зачем тебе брачный договор? — рассмеялся он. — Она знала, что этот смех ему потом аукнется. Марина поставила чашку с кофе и не ответила. Только посмотрела на Сергея — взгляд короткий, усталый. Он, как всегда, улыбался своими уверенными губами. Всё у него — просто, шуткой, на полтона ниже серьёзности. А ей — не до смеха. — Да ладно тебе, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать. — Мы ж взрослые люди. Что — не доверяешь? — Доверяю. Просто хочется, чтобы всё было... по-честному. — А ты думаешь, я что — вор какой? Он отошёл, засмеялся. Но как-то звонко, чужо. Марина оперлась на спинку стула. В кухне пахло подгоревшими котлетами и холодным кофе. И было ужасно тихо. Познакомились они год назад — случайно, на даче у общей знакомой. Он чинил ей проводку, а она варила компот. Смеялись. Она тогда подумала: «Вот бы всё было просто, как с ним». После развода она боялась любого мужского внимания, а с Сергеем получилось естественно. Потом он стал приезжать по вечерам — с пирожкам

— Опять холодильник пустой, — тихо сказала Марина, глядя в белый зев между двумя банками майонеза. — Утром же мясо лежало. Где оно? — Мам, это мы борщ сварили, — откликнулся из комнаты Саша, муж. — Мы? — она обернулась. — Ты тоже варил? — Ну… я помог Вере посолить. Она не ответила. Сняла фартук, медленно сложила его, и только потом, тихо, с паузами: — Ты же знаешь, я купила на всю неделю. Зарплата только в пятницу. — Ну, маме мясо нужно, у неё давление, — осторожно вставил он. — Она сказала, что курица ей тяжело переваривается. Марина резко захлопнула дверцу холодильника. — Удивительно, что её ничего не переваривается. Особенно то, что не её. С кухни донеслось лёгкое шуршание шагов, и в дверях появилась свекровь — Людмила Павловна. В халате с цветами и с чашкой кофе. — А что ты взвинтилась как ужаленная, Мариш? Это же всего кусочек говядины был. Сын сказал, тебе всё равно в поликлинике дают обеды. — Мне? — Марина засмеялась, коротко, безрадостно. — Ты серьёзно думаешь, что там кормят,

— Ну что, Надежда Викторовна, оговорили цену, остаётся только аванс передать, — риелтор улыбнулся наигранно бодро, протягивая договор. — А она точно не передумает? — тихо спросила Надя, глядя на дверь кухни, где старая хозяйка возилась с чайником. Пахло хлоркой и мокрой шерстью — кот только что выбежал из ванны. Сырость чувствовалась даже в воздухе, по углам затхло. Но квартира нравилась: старая, хрущёвка, но окна на солнечную сторону, кухня просторная. Дом — рядом с остановкой. Всё по уму. — Пенсионерка надёжная, — риелтор отмахнулся. — Внук ей помогает, документы чистые. У меня под контролем всё. — Внук? — переспросила Надя. — А где он сейчас? — Понятия не имею, — пожал плечами риелтор, — она сказала, он в Подмосковье живёт. На кухне зашипел чайник. Старушка — Анна Михайловна — выглянула, кивнула: — Налить вам? У меня заварка хорошая, со смородиновым листом. Надя замялась. Она чувствовала себя неловко — будто пришла туда, где её не ждут. Но в старом лице, с круглыми очками и жидкими

— Лёш, а ты случайно не снимал деньги с нашей карты? Оксана стояла посреди комнаты с телефоном в руке, глядя на экран так, будто он показывал что-то совершенно невозможное. Алексей оторвался от телевизора, где шёл какой-то боевик, и повернулся к жене. — Какие деньги? — он уже знал по её голосу, что сейчас будет неприятный разговор. — С той карты, где на холодильник откладываем. Там было сорок пять тысяч. А сейчас семнадцать. Лицо мужа изменилось. Он потянулся к пульту и выключил телевизор. Тишина в квартире стала какой-то тяжёлой. — Лёш? — Оксана сделала шаг к нему. — Ты что-то знаешь? — Ну... — он почесал затылок. — Мама попросила в долг. — Двадцать восемь тысяч? В долг? — У неё трубы прорвало. Соседей снизу затопила. Нужно было срочно сантехника вызывать, за ремонт платить. Она же одна живёт, ей не к кому было обратиться. Оксана опустилась на диван. Её руки мелко дрожали. — Когда это случилось? — Позавчера вечером. Она мне вечером позвонила, вся в слезах. Говорит, вода льётся, сосед

— Ты опять масло спрятала, да? — Какое масло? — Подсолнечное! Оно вчера было, сегодня — нет. — Может, в магазине осталось? — Ага, в магазине! Там теперь и колбаса моя лежит, и сыр, и котлеты, и даже мой любимый суп, наверное, стоит и меня дожидается. Марина оперлась на стол. Чай — остывший, мутный, с плавающим кружком лимона. Напротив — Юрий, красный, как кастрюля после борща. — Да я же только спросила, — тихо сказала она, но он уже встал, полез к холодильнику, рывком распахнул дверцу. — Тут же пусто! — он обернулся. — Мамка твоя опять приходила, да? — Моя-то при чем? — Марина устала. — Твоя мама тут хозяйничает, не моя. — Вот начинается... — Юрий закатил глаза. — Ей тяжело, она старенькая. — Старенькая, — повторила Марина. — Но не слепая и не худая. Две сетки из нашего холодильника — и всё! Старенькая. Он отмахнулся, пошёл в коридор, открыл входную дверь, выглянул на лестницу — будто продукты могут там стоять, обиженные. Потом снова вернулся. — Ты зря так про маму, — сказал уже мягче