Рассказы из книг. и другие рассказы

Снег на перевале всегда пах иначе, чем внизу. В долине он отдавал сыростью, дымом печных труб и стылым железом, а здесь, на высоте птичьего полета, снег пах чистым холодом и вечностью. Игнат знал этот запах лучше, чем собственное имя. За тридцать лет он стал частью этого пейзажа, таким же неизменным и суровым, как старые кедры, чьи корни, словно узловатые пальцы великана, цеплялись за каменистую почву. Утро началось не с рассвета — солнце сюда зимой приходило поздно, — а с тяжелого вздоха в углу. Беркут, огромный пес, в жилах которого текла кровь волка и пастушьей овчарки, попытался встать, но лапы разъехались по дощатому полу. — Ну, что ты, старина, — тихо проговорил Игнат, спуская ноги с лежанки. — Опять суставы крутит? Погода меняется. Тайга сердится. Он подошел к псу, опустился на колени. Беркут, прикрыв единственный зрячий глаз, ткнулся мокрым носом в ладонь хозяина. Шерсть у него была густая, с проседью, жесткая, как проволока, но под рукой человека она казалась мягким пухом. Игн

— Спи, Тимоша, спи, — прошептала старушка, поглаживая кота по свалявшейся за ухом шерсти. — Слышишь, как вьюга воет? Словно волчица, у которой щенков отняли. Злится зима, не хочет уходить, все свои права качает. А мы с тобой в тепле, нам ее злоба нипочем. Лишь бы дров хватило до весны, а там, глядишь, и солнышко пригреет. — Мур-р, — отозвался кот, не открывая глаз, соглашаясь с хозяйкой во всем, лишь бы рука ее не останавливалась. Зима в тот год действительно выдалась лютая, снежная, тяжелая, словно небо решило укрыть землю пуховым одеялом в несколько слоев, чтобы та поспала подольше, не просыпаясь от мирских тревог и суеты. В деревне Сосновка, затерянной среди бескрайних таежных лесов, где вековые сосны подпирали низкие свинцовые облака своими мохнатыми шапками, жизнь текла медленно, тягуче, как засахарившийся густой мед с деревянной ложки. Дома здесь стояли редко, потемневшие от времени и невзгод, с резными наличниками, которые когда-то были яркими, лазурными да изумрудными, а тепер

Стоял тот странный период поздней осени, когда лес уже не золотой, но ещё и не серебряный. Листва облетела, обнажив чёрный кружевной узор ветвей против свинцового неба. Воздух пах прелью, снежной сыростью и тишиной. Такой тишиной, что слышно, как падает последний лист с осины. Анна Ивановна шла по своей тропе не спеша, опираясь на палку-посох. Ей было под восемьдесят, но в лес ходила каждый день. «Проведать», — говорила она. Проведать берёзу-подружницу, что росла у ручья; старый дуб-великана; ель-королеву, под которой ещё в девках с первым поклонником тайком встречалась. Лес был её живой летописью, единственным собеседником после того, как похоронила мужа, а сын с семьёй укатил в город за тридевять земель. Она шла и вдруг замерла. Из-под корней вывороченной бурей сосны, из тёмного провала, доносился звук. Не птичий, не мышиный. Жалобный, тонкий, как струна. Писк. «Котёнок, — сразу подумала Анна Ивановна. — Бросили нелюди. Или мать-кошка под..хла». Осторожно разгрёб ладонями сырые

Тайга в январе – это застывшая симфония белого и темно-зеленого. Снег, глубокий и пушистый, укутывал каждую ветку, каждую кочку, превращая знакомый Семёну Игнатьевичу лес в молчаливый хрустальный дворец. Воздух, чистый и колкий, обжигал легкие, зато мысли прояснял до кристальной ясности. Семён шел по своему ежедневному маршруту, его валенки мягко похрустывали на утоптанной тропе. Ему шел седьмой десяток, но спина, привыкшая к тяжестям, была по-прежнему прямой, а взгляд – зорким, умеющим читать лесную книгу по едва заметным следам. Он был лесником в третьем поколении. Его дед начал охранять эту часть тайги еще при царе, отец прошел через все тяготы века, сохранив участок относительно нетронутым, а Семён принял эстафету, как принимают не работу, а священный долг. Его дом – просторная изба из кондовой сосны, построенная еще дедом – стояла на опушке, у самого входа в лесное царство. Рядом – небольшой кордон с рацией, картами и скромным арсеналом для борьбы с огнем. Жена Анна ушла пять лет