Природа - Отдых в лесу

Вот история о том, как тайга говорит с тобой не только в великом, но и в малом. Стояло то лето дождливым. Непролазная грязь на тропах, комары тучами, а в избе — сырость, от которой вещи покрывались плесенью. Я сидел у открытой двери и смотрел, как неделю льёт косой, серый дождь, стирая очертания леса. Тоска брала — не от одиночества, а от бесполезности. Нельзя ни на промысел выйти, ни дров нормально нарубить. На седьмой день дождь стих, оставив после себя парящую, густую мглу. Воздух стал тяжёлым, как вода. Я вышел, просто чтобы пройтись, и ноги сами понесли меня не на звериные тропы, а в самую чащобу, к моховому болотцу. И там я увидел. Весь мир будто затаил дыхание и теперь выдыхал. На

Вот история о самой чистой романтике, какую только можно найти в тайге — той, что приходит без спроса и меняет всё одним своим дыханием. Было это поздней осенью, в ту самую пору, когда день угасает быстро, а ночь наступает чёрная, как смоль. Я сидел в избе, чинил порванные бродни и вдруг пёс мой, прикорнувший у порога, вскочил и жалобно заскулил, уткнувшись носом в щель под дверью. Не страхом, а каким-то щемящим воем, будто звал меня посмотреть на чудо. Я вышел. Мороз уже сковал землю, дышалось больно. И подняв голову, увидел. Небо, обычно чёрное и усыпанное алмазной крошкой звёзд, было живо. Оно дышало. По всему куполу от края до края ползли, переливались, вспыхивали и гасли огромные заве

Охота на оленя, медведя и добыча пушнины. Часть 1

Вот история не о звере, а о другом следе, который остаётся в тайге надолго после человека. Стояла та избушка на отшибе, в верховьях речки Чёрной. Я наткнулся на неё случайно, преследуя раненого лося. Сруб был старый, почерневший, крыша завалилась набок. Решил заночевать, благо стены ещё держали. Внутри пахло сыростью, мышами и пепелищем. Но не заброшенностью. Потому что в ней ещё жил порядок. На полке у печи стояла жестяная кружка, вымытая до блеска. Рядом — керосиновая лампа с чистыми стёклами. На гвозде висела стоптанная, но аккуратно залатанная концами внутрь пимокатная варежка. Кто-то уходя, приготовил всё для своего возвращения. Или для того, кто придёт после. Я разжёг небольшой кост

История не про добычу, а про науку, которая передается из рук в руки. Было это на заимке у Тихих озер. Взял я тогда в подпаски парнишку, Ванькой звали. Из города, отец упросил — мол, выбей из него дурь, пусть на людях поживет. Парень рослый, а в глазах — ветер. Первое, что он спросил, увидев мое ружье: «А много-то за раз можно подстрелить?» Я не ответил. Утром разбудил его затемна, сунул в руки не ружье, а лопату: «Пока печь топлю — снег с крыши очисть. Потом дров наколи. Потом воду принесешь». Он бурчал, конечно. Но делать-то нечего. Так и пошла наша наука. Я учил его не целиться, а видеть. Выведем, бывало, на тропу. «Стой. Слушай». Стоим минут двадцать в молчании. Ему не терпится: «Да ч

Стояла та изба на Ивановском ручье, досталась мне от дяди. Весной, как сошел снег, гляжу — два нижних венца совсем трухой пошли, прогнили. Дело не терпит: к зиме развалится. Спину погладил, да за дело. Пошел в лес не с ружьём, а с топором. Выбирал лиственницу — та древесина, что в воде каменеет. Нашел подходящие, не суковатые, помолчал у каждого ствола, ладонь на кору положил. Будто извинился: «Не со зла, брат, на житьё нужно». Валял их один, с подсекой, с подкруткой. Грохот от падения такой, что эхо по всему распадку пошло. Потом обрубал сучья, волоком тащил к избе. Руки в мозолях, поясницу ломит, а бросить нельзя — сам себе хозяин и работник. Самый каторжный труд — менять венцы. Поднима

Жизнь в одиночку в дикой природе. Охота, рыбалка, строительство зимовья. Часть 1

Той осенью на Оленьем плесе творилось неладное. Соболь, обычно осторожный и предсказуемый, словно с цепи сорвался. Он не просто избегал капканов — он будто издевался. Находил кулемки, раскапывал их, закапывая рядом свой помет. Или стаскивал приманку, оставляя на снегу аккуратный след, ведущий в никуда, к поваленному дереву, под которым ничего не было. Я, с моим тридцатилетним стажем, зверел. Перепробовал все: мазал капканы разным жиром, ставил их на деревьях, маскировал до совершенства. Бесполезно. Месяц работы — две тощих, голодных шкурки. Уверенность, что я знаю этого зверя как себя, рассыпалась. В голове крутилась одна мысль: «Выжил из ума. Старик. Тайга тебя переиграла». От безысходнос

Последняя осень охотника - промысловика.

Стоял тот год неурожайным. Белка ушла, соболь мельчал да хитровал. К февралю в избушке на Высоком Болоте у меня оставалась горсть соли, мешок сухарей да полкотелка льняного масла. Ружье молчало неделями. Сначала экономил. Съедал в день два сухаря, размоченных в горячей воде с каплей масла. Потом — один. Потом стал варить похлебку из старой, позапрошлогодней юколы — сушеной рыбы, что висела под потолком как резерв. Она была твердой, как камень, и отдавала пылью, но давала силы. Силы таяли. На морозе стало знобить, хотя одежда была та же. Ноги при ходьбе по снегу стали заплетаться. В голове — туман, мысли вязкие, медленные. Но останавливаться было нельзя. Остановишься — замерзнешь. Я продолж