Вязноватовский библиотечный филиал

83 года Сталинградской битве

Память о великом подвиге народа, его солдат, командиров и гражданского населения живёт и будет жить вечно в сердцах и умах всех поколений.

2 февраля – День воинской славы России.

День, когда мы отдаем дань памяти и уважения тем, кто пал в страшных боях под Сталинградом.
Николай Добронравов

Не забывай те грозные года

«Вся и доблесть в том, что выжил…» Поэт Александр Городницкий о войне

Я провел в Ленинграде год и пережил первую блокадную зиму, которая, как говорят, была самой тяжелой и страшной.
Мне так проще выразить пережитое.
Недели первые блокады,
Бои за Гатчину и Мгу,
Горят Бадаевские склады
На низком невском берегу.
Мука сгорает, над районом
Дым поднимается высок,
Красивым пламенем зелёным
Пылает сахарный песок.
Вскипая, вспыхивает масло,
Фонтан выбрасывая вверх.
Три дня над городом не гаснул
Печальный этот фейерверк.
И мы догадывались смутно,
Горячим воздухом дыша,
Что в том огне ежеминутно
Сгорает чья-нибудь душа.
И понимали обреченно,
Вдыхая сладкий аромат,
Что вслед за дымом этим чёрным
И наши души улетят.
А в город падали снаряды,
Садилось солнце за залив,
И дом сгоревший рухнул рядом,
Бульвар напротив завалив.
Мне позабыть бы это надо,
Да вот, представьте, не могу —
Горят Бадаевские склады
На опалённом берегу.
Мы жили около Андреевского рынка, и поначалу он казался земным раем — этаким средоточием изобилия. Но вскоре рынок опустел. Потом срубили все деревья на бульваре на седьмой линии, пропали голуби, кошки и собаки. К зиме мать перестала выпускать меня на улицу, поскольку ходили упорные слухи, что воруют детей, убивают и продают как телятину. Людоедство, к сожалению, было реальностью, хотя это и пытаются скрывать.
А в феврале сгорел наш дом. И не от бомбы или снаряда, просто этажом выше соседка не смогла закрыть буржуйку.
Сочится медленно, как струйка,
С клубка уроненная нить.
Соседка умерла, буржуйку
Уже не в силах погасить.
Пожар занялся еле-еле,
И не дошло бы до беды,— Его бы погасить успели,
Да только не было воды,
Которую тогда таскали
Из дальней проруби с Невы.
Метель могла ещё вначале
Пожар запудрить, но увы!
Три дня неспешно на морозе
Горел пятиэтажный дом.
В стихах сегодняшних и прозе
Припоминаю я с трудом
Ту зиму чёрную блокады,
Паёк, урезанный на треть,
И надпись, звавшую с плаката
Не отступить и умереть.
Но спрятавшись под одеяло,
Я ночью чувствую опять,
Что снова дом мой тлеет вяло,
И снова некуда бежать.
А последнее блокадное впечатление — дорога через Ладогу в апреле.

СТИХИ НЕИЗВЕСТНОМУ ВОДИТЕЛЮ

Водитель, который меня через Ладогу вёз,
Его разглядеть не сумел я, из кузова глядя.
Он был неприметен, как сотни других в Ленинграде, —
Ушанка да ватник, что намертво к телу прирос.
Водитель, который меня через Ладогу вез,
С другими детьми, истощавшими за зиму эту.
На память о нем ни одной не осталось приметы.
Высок или нет он, курчав или светловолос.
Связать не могу я обрывки из тех кинолент,
Что в память вместило моё восьмилетнее сердце:
Лишенный тепла, на ветру задубевший брезент,
Трёхтонки поношенной настежь раскрытая дверца.
Глухими ударами била в колёса вода,
Гремели разрывы, калеча усталые уши.
Вращая баранку, он правил упорно туда,
Где старая церковь белела на краешке суши.
Он в братской могиле лежит, заметённой пургой,
В других растворив своей жизни недолгий остаток.
Ему говорю я: «Спасибо тебе, дорогой,
За то, что вчера разменял я девятый десяток».
Сдержать не могу я непрошеных старческих слёз,
Лишь только заслышу весенние трели капели,
Водитель, который меня через Ладогу вёз,
Чтоб долгую жизнь подарить мне в далеком апреле.