МЫ за СССР.

Брат (48 лет) не купил маме ни одного лекарства за 10 лет. Зато на поминках первым спросил про наследство... Нас двое. Я — старшая, Витя — на четыре года младше. Росли обычно — дрались, мирились, делили велосипед и родительское внимание. Мама работала на швейной фабрике, папа — водителем. Не богатые, не бедные — нормальные. Суп из курицы по воскресеньям, отпуск на даче, школьная форма — одна на год, береги. Витя был маминым любимчиком. Не потому что лучше — потому что младший. И мальчик. Мама из тех женщин, для которых сын — это солнце, а дочь — это «поможешь по хозяйству». Я не обижалась. Привыкла. Когда тебе с четырех лет говорят: «ты старшая, ты справишься» — начинаешь справляться. Другого варианта нет... Брат вырос. Женился. Переехал в столицу. Хорошая работа, нормальная зарплата, жена Инна — городская, ухоженная, с маникюром и мнением по любому поводу. Двое детей — мальчик и девочка. Я осталась в Ярославле. Замужем, двое детей, работа бухгалтером. Рядом с мамой. Рядом — ключевое слово. Потому что «рядом» — это не просто география. Это — ответственность. Папа умер, когда маме было шестьдесят три. Инфаркт, быстро, без мучений. После его смерти мама сдала. Не сразу — постепенно, как дом, в котором перестали топить. Сначала — давление. Потом — суставы. Потом — диабет. Потом — глаза. К шестидесяти восьми — целый букет. И начались мои десять лет. Каждый день — звонок маме. Как дела, что болит, давление мерила, таблетки пила? Каждые выходные — к ней. Продукты, уборка, готовка на неделю. Лекарства — каждый месяц. Список — на полстраницы. От диабета, от давления, от суставов, капли для глаз, мазь для коленей. В аптеке меня уже знали. Фармацевт Оксана говорила: «Вам как обычно?» Как обычно — это семь-восемь тысяч в месяц. Иногда — двенадцать, когда что-то обострялось. К врачам я записывала, я возила, я сидела в очередях. Эндокринолог, кардиолог, офтальмолог, ревматолог. Каждый — талон, очередь, направление, анализы. Каждый — мой выходной, мой бензин, мои нервы. Ремонт в маминой квартире — мой. Потёк кран — мой сантехник, мои деньги. Сломалась стиральная машина — моя новая, с моей доставкой. Батарея потекла зимой — я ночью искала аварийку, я ждала, я платила...продолжение... 

«Ты родила брак! Позорище!» — кричала свекровь. Муж просто сбежал, оставив нас с 3-летним сыном вдвоем. Мы остались на дне. Но то, что случилось потом — это не чудо, это ПЛАН БОГА — Дрянь. Бесполезная дрянь, — шипел Вадим Соболев, затягивая ремень на брюках дорогого, с едва уловимым запахом сандала, костюма. — Ты хоть понимаешь, что я из-за тебя теряю лицо перед партнерами? Что мне прикажешь делать с этим? Он небрежно кивнул в угол комнаты, где в плетеном кресле, обложенный подушками, сидел четырехлетний Мирон. Мальчик смотрел на отца огромными, васильковыми глазами, в которых плескалась не детская тревога. Его правая рука безвольно свисала плетью, а ножки, обутые в специальные ортопедические ботинки, казались чужими на этом крошечном тельце. Это был конец ноября. Сентябрь в том году выдался сухим и медовым, октябрь — золотым и тихим, а вот ноябрь взбесился. Ветер с Финского залива швырял в стекла пакетами и мокрым снегом. Ксения стояла посреди съемной «однушки» на окраине Зеленогорска, куда они перебрались из-за «особого воздуха», рекомендованного неврологом. Она прижимала к груди папку с медицинскими выписками — толстую, как Библия страданий. — Я не могу это слушать, Ксюша. Это нытье бесконечное. Ты превратила мою жизнь в приемный покой травматологии. Я хочу тишины, понимаешь? Тишины, а не этого бесконечного: «Мирон, держи спину, Мирон, не плачь, Мирон, ну давай еще разочек…», — Вадим говорил громко, не стесняясь сына, будто перед ним была мебель. — Вадим, нейрохирург из Военно-медицинской академии сказал, что динамика есть! Медленная, но есть! Нужно еще год занятий в бассейне и новая методика Войта-терапии… — голос Ксении дрожал, но держался из последних сил на тонкой грани истерики. — Хватит! — он рубанул ладонью воздух. — Методики, динамика… Ты посмотри на него. Ему четыре, а он ложку сам держать не может. Кому я такого наследника предъявлю? Своим партнерам по яхт-клубу? «Смотрите, мой сын — особенный». Смешно. Он швырнул на стол связку старых, грубо выкованных ключей с деревянным брелоком в виде совы. — Это твоя доля. Дом в Лесном Логе. Бабка моя померла три года назад, я все продать порывался, да руки не доходили. Думал, дачу построю на этом месте. Но тебе… тебе там самое место. Тишина, лес, воздух. Как раз для твоей реабилитации. Отвезу вас завтра и забуду, как страшный сон. — Там же ничего нет! Там даже дороги асфальтированной нет! Как мы… как я одна с ребенком-инвалидом в глуши? — Ксения выронила ключи на пол. Звук упавшего металла звоном отдался в ушах. — Твои проблемы. Я умываю руки. Алименты будут по закону, не обольщайся, у меня хороший бухгалтер. И совет на прощание: не унижайся, не ищи меня. Я начинаю новую жизнь. Без этого цирка. Он вышел в прихожую, надел пальто из мягкой верблюжьей шерсти и, даже не взглянув на сына, хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Мирон не заплакал. Он просто посмотрел на мать и очень тихо, почти шепотом, спросил: — Мам, а папа меня разлюбил, потому что я хожу, как уточка? Ксения зажмурилась, сдерживая рвущийся из груди вой. Она опустилась на колени перед креслом сына и, уткнувшись лицом в его пахнущую детским кремом макушку, прошептала: — Нет, родной. Это у папы ножки слабые. Он не умеет ходить… по человеческой земле. Дорога до Лесного Лога заняла пять часов. Сначала асфальт, потом бетонка с ямами, потом — направление, где вместо дороги была жижа из глины и прошлогодней листвы. Их довез старый леспромхозовский «Урал» с будкой. Водитель, дядька с лицом, похожим на мятую карту местности, высадил их у покосившихся ворот и, пробурчав что-то про «странных городских», укатил, оставив в воздухе облако сизого солярочного дыма. Дом стоял на пригорке, словно насупившийся старик, смотревший на лес слепыми глазницами окон. Это была не живописная избушка, а тяжеловесное строение из почерневшего бревна с резными, но облупившимися наличниками. Крыльцо завалилось набок, а дверь была приоткрыта, будто приглашая внутрь само отчаяние. — Ну, здравствуй, наше наследство, — выдохнула Ксения, с трудом вытаскивая тяжелое кресло Мирона из кузова грузовика. Ноги утопали в сыром мху. Первую неделю они просто выживали. Ксения, худая, с вечно растрепанными светлыми волосами, напоминала загнанную рысь. Она нашла в сарае ржавый топор, но он лишь вяз в сырых чурках, не желая раскалываться. Печь дымила так, что глаза слезились, а дом наполнялся горьким чадом. Единственным спасением была комната с огромной, почти во всю стену, голландской печью, украшенной изразцами с синими пастушками. — Ничего, Мироша, прорвемся, — Ксения кутала сына в старые ватные одеяла, найденные в сундуке. — Я читала, что холод закаляет дух. Продолжение