Самые полезные рецепты!

Алина взяла тряпку, молча вытерла. Татьяна выскочила в халате, схватила фен. — Ой, Алина, у тебя шампунь классный! Я немного взяла, ничего? — девушка даже не дождалась ответа, убежала обратно. Алина стиснула зубы. Ничего. Потерплю. Надежда Петровна стала приезжать каждый день. Утром, днём, вечером — в любое время. Заходила со своими ключами, начинала готовить, убирать, переставлять. — Алиночка, ты тут вазу не так поставила. Надо вот сюда, — свекровь передвигала вещи. — И в шкафу бардак. Дай я тебе покажу, как правильно складывать. — Спасибо, Надежда Петровна, но мне так удобнее, — попыталась возразить Алина. — Удобнее! — фыркнула свекровь. — Тебе двадцать шесть лет, девочка. Я сорок лет дом веду, знаю, как надо. Алина замолчала. Спорить бесполезно. Надежда Петровна переложила кастрюли, перевесила полотенца, переставила стулья. Квартира переставала быть похожей на дом Алины. Роман приводил друзей. Человека три-четыре, иногда больше. Они устраивались в гостиной, включали приставку, орали, смеялись до двух ночи. Алина лежала в спальне, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заснуть. Утром приходила на работу с синяками под глазами. Коллеги спрашивали, всё ли в порядке. Алина кивала, улыбалась. Всё отлично. Вечером пыталась поговорить с Ростиславом:.....ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Цыганку втолкнули в камеру к матёрым преступницам. Охранники заливались смехом: «Сейчас её на куски разорвут!» Но они мигом заткнулись, когда она взяла начальника колонии за руку. ㅤㅤㅤ Поезд остановился на станции Свирьково глубокой ночью, но никто не вышел проводить единственную пассажирку на перрон. Зоя Мирославовна стояла под козырьком деревянного вокзала, вдыхая колючий декабрьский воздух, который пах прелой хвоей, мазутом и вечностью. Её баул из грубой мешковины стоял у ног, в правой руке она сжимала узелок с материнской иконой, а левая непроизвольно тянулась к воротнику пальто, под которым на сыромятном ремешке висел медный складень — единственное, что у неё не отняли во время долгих разбирательств в губернском суде. Станционный смотритель, закутанный в тулуп до самых бровей, махнул рукой куда-то в сторону тёмной дороги и прокричал сквозь ветер: — До скита семь вёрст, ежели через Забытый лог пойдёте. Только не советую, барышня, там нынче метель злая крутит. Переночуйте у нас в зале ожидания, а по свету кто-нибудь из ихних монашек на дровнях приедет. — Мне не привыкать к метелям, — ответила Зоя, и голос её прозвучал так спокойно, что смотритель на мгновение перестал жевать потухшую трубку и всмотрелся в лицо женщины. Она была невысока, но держалась прямо, как сосна на скале. Тонкие черты лица, бледная кожа, почти прозрачная в свете керосинового фонаря, и глаза — тёмные, глубокие, в которых, как в торфяных озёрах, не отражалось ничего, кроме звёзд. Ей можно было дать и восемнадцать, и тридцать — возраст словно стёрся под действием какой-то внутренней силы, не имеющей отношения к прожитым годам. Зоя подняла баул и шагнула за круг света. Дорога на Крестовоздвиженский скит была не просто тёмной — она была живой. Вековые ели смыкали над ней лапы, образуя туннель, в котором ветер пел на сотни голосов, а снег, срывающийся с ветвей, напоминал белую крупу, отбрасывающую призрачные тени. Зоя шла, не ускоряя шага, и каждые сто саженей останавливалась, чтобы переложить узелок из одной руки в другую и проверить, не ослаб ли ремешок с медным складнем. Её направили сюда особым указом — не в ссылку и не в заточение, а на «пожизненное покаяние и исправление под духовным присмотром». Так гласила бумага, подписанная судебным приставом Тарасовым. На самом деле всё было сложнее: в губернском городе Берестье случился пожар, уничтоживший дом купца Кособродова, и в поджоге обвинили Зою. Её вина не была доказана, но и оправдана она не была — следователь заявил, что дело «попахивает чародейством», а поскольку время стояло просвещённое и за колдовство уже не сжигали, то лучшим решением сочли убрать опасную женщину с глаз людских. В глухой скит, под надзор игуменьи, где Зоя проведёт остаток дней за ткацким станком и чтением Псалтири. Никто не спросил у неё, правда ли то, что говорят. А говорили разное. Что Зоя способна увидеть в человеке самое сокровенное, едва заглянув в глаза. Что она лечит наложением рук и заговаривает кровь. Что в детстве её нашла в лесу старая травница Мирослава, воспитала как внучку и передала все тайные знания, которые собирала чуть ли не с языческих времён. Сама Зоя в ответ на расспросы лишь улыбалась одними уголками губ и говорила: «Люди болтают лишнее, а я просто умею слушать тишину». К полуночи метель усилилась, и Забытый лог встретил её воем, который выворачивал наизнанку само понятие тишины. Зоя поняла, что идти дальше опасно, и свернула к скале, в которой темнел провал — старая часовня, вырубленная в камне неизвестно кем и когда. Она вошла внутрь, нащупала в темноте холодную скамью и села, прислонившись спиной к шершавой стене. Ветер остался снаружи, но здесь, в кромешной тьме, было слышно, как где-то глубоко под землёй течёт вода — монотонно, размеренно, словно пульс каменного сердца. Она развязала узелок, достала ломоть чёрного хлеба и маленькую луковицу. Поужинав, Зоя прикрыла глаза и начала читать про себя молитву, но не ту, что написана в книгах, а свою — простую, как песня, услышанная в раннем детстве от Мирославы. Слова капали в темноту, как капли воды, и постепенно вокруг неё начало сгущаться что-то, чему нет названия в человеческом языке. Она это чувствовала всегда — с тех пор, как помнила себя. Присутствие мира, лежащего сразу за видимым, как изнанка у вышивки. Того мира, где время течёт не вперёд, а в сторону, и где можно увидеть человека насквозь — до самого дна, где прячется его боль. Утром метель стихла, и к часовне, словно зная, где искать, подъехали двое саней. На передних сидела высокая старуха в чёрном платке и овчинном полушубке поверх монашеского одеяния. Лицо её, обветренное и строгое, напоминало лик с фрески, которую пощадило время, но не пощадили сырость и копоть. — Ты и есть та самая Ветрова, которую к нам на исправление прислали? — спросила старуха без приветствия, оглядывая Зою с головы до ног. — Садись. Настоятельница велела доставить тебя к обедне. Тут недалеко. Зоя села в сани, и лошадь тронулась, хрустя снегом. Старуха, которую звали инокиня Марфа, правила молча, лишь иногда покрикивая на лошадь через плечо. Дорога петляла между сугробами, потом спустилась в долину, где среди заснеженных полян ютились деревянные постройки, обнесённые высоким частоколом. За частоколом виднелась колокольня, лишённая креста, и несколько приземистых корпусов, похожих на казармы, только с узкими окнами, забранными решётками. — Что, не ожидала такого? — усмехнулась Марфа, заметив взгляд Зои. — Думала, скит — это цветочки, птички да пение херувимское? Нет, матушка, здесь всё по-другому. Наш Крестовоздвиженский скит — место скорбного труда. Здесь такие, как ты, отмаливают грехи. Кто свои, а кто — чужие, по суду назначенные. — Я не считаю себя грешной, — спокойно ответила Зоя. — Все так говорят, — отрезала Марфа. — А потом начинают выть в подушку по ночам. Ничего, привыкнешь. Скит представлял собой поселение из трёх десятков деревянных домиков-келий, большой трапезной, выстроенной на манер старинной русской избы, и храма из посеревшего от времени кирпича, стоявшего в самом центре, словно корабль среди волн. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались заснеженные поля, а за ними — тёмная стена леса. У ворот их встретила группа женщин в одинаковых серых шубах и пуховых платках поверх скуфей. Они только что вернулись с работ на лесоповале и теперь стояли полукругом, глядя на новоприбывшую. Зоя насчитала около пятнадцати человек разного возраста — от юных послушниц, почти девочек, до седых сморщенных старух. Все они выглядели измождёнными, но глаза их сохраняли тот особый, въедливый блеск, который бывает у людей, долгое время отрезанных от внешнего мира и развлекающих себя наблюдениями за ближними. — Это Зоя Ветрова, из Берестья, — объявила Марфа, спрыгивая с саней. — Будет жить с нами. Настоятельница определит её в пекарню или в прядильню. А пока пусть постоит, обождёт. Марфа ушла в главный корпус, а Зоя осталась стоять во дворе под взглядами пятнадцати пар глаз. Женщины молчали, но молчание это было густым, насыщенным любопытством и чем-то ещё — тревогой, ожиданием, словно они чуяли, что новенькая не простая. Наконец из толпы вышла одна — широкая в кости, с руками, покрытыми шрамами от ожогов, и лицом, которое когда-то, возможно, было красивым, пока его не изуродовал рубец, идущий от правого виска до подбородка. Она приблизилась к Зое вплотную, нарушая все неписаные правила приличия, и долго всматривалась в лицо женщины. — Ты не монашка, — сказала она низким, прокуренным голосом. — Ты кто такая? В тебе что-то… не то. — Меня зовут Зоя, — ответила та. — А что «не то» тебе почудилось? — Не пререкайся со старшей, — осадила её другая женщина, тощая и вертлявая, с лицом, изрытым оспой. — Это наша рясофорная инокиня Фотиния, она здесь за старшую после матушки-настоятельницы и игуменьи. — Оставь её, Фотя, — подала голос третья, совсем юная девушка с коротко стриженными волосами и синяком на скуле. — Она только приехала, дай человеку отдышаться. ㅤㅤㅤ — Заткнись, Пелагея, — не оборачиваясь, бросила Фотиния. — Получишь своё на вечерней проверке. Продолжение

И за тебя и сына больше нет и родить не можешь, кричала свекровь после неудачных родов Я помню тот день с фотографической точностью. Был конец сентября, золотая, щедрая на солнце московская осень. Я, первокурсница медицинского института,...Читать далее Я помню тот день с фотографической точностью. Был конец сентября, золотая, щедрая на солнце московская осень. Я, первокурсница медицинского института, бежала по коридору старого корпуса, опаздывая на первую в своей жизни настоящую лекцию по анатомии. В руках — неподъёмный том Синельникова, атлас анатомии, который мы только что получили. Я споткнулась о порог, и книга вырвалась из рук, тяжело шлёпнувшись на пол и рассыпав листы с цветными иллюстрациями мышц и костей. — Эх, красавица, осторожнее! Скелеты обижаются, — раздался над моим ухом спокойный, с лёгкой хрипотцой голос. Я подняла голову. Передо мной стоял парень. Не просто симпатичный. Он был… другим. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и серыми глазами, в которых светилась смесь доброты и озорства. На нём была небрежно накинутая на плечи белая тужурка третьекурсника. Он уже ловко собирал мои листы, аккуратно складывая их. — Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как краснею до корней волос. — Валентина? — спросил он, взглянув на подпись на титульном листе. — Да. А вы? — Егор. Егор Соколов. Тоже первокурсник, только лечебного дела. Вижу, мы коллеги по несчастью. Бежим? Он протянул мне собранный атлас, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. У меня по спине пробежали мурашки. Глупость. Нервы из-за лекции. Мы побежали вместе. Успели. Сидели на последнем ряду, и он шепотом комментировал лекцию профессора, такого же сухого и аскетичного, как препарируемые им кости. Его шутки были чёрными, медицинскими, и от этого — смешными до слёз. Я пыталась сдержать смех, и он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое… знакомое. Как будто мы знали друг друга всегда. Так началось всё. Любовь с первого взгляда — это не метафора. Это физиологический процесс. Учащённое сердцебиение, сухость во рту, потеря способности мыслить логически. Я испытала это в полной мере. Егор — тоже. После лекции он ждал меня у дверей...... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

— Я квартиру не продам и за брата платить не буду! — после этого родители перестали со мной общаться, но потом сказали «спасибо» Бывает, ты просыпаешься и уже знаешь: что-то случилось. Ещё до того, как открыл глаза. Ещё до того, как телефон завибрировал на тумбочке. Тело само чувствует — воздух другой, плотный, как перед грозой. Наташа проснулась именно в такое утро. Мама звонила трижды. Папа — один раз, что само по себе было тревожным знаком: папа обычно не звонил вовсе, предпочитал, чтобы мама всё передавала. Если он взял трубку в руки и нажал кнопку вызова — значит, что-то из ряда вон. Она перезвонила маме, лёжа ещё в постели, глядя в белый потолок своей квартиры — маленькой, но своей, выстраданной, за которую она платила уже который год, отказывая себе в отпусках, в новом пальто, в ресторанах с подругами. — Наташенька, — сказала мама голосом человека, который уже поплакал и готовится плакать ещё. — Володечка попал в беду. Беда, как выяснилось, была знатная. Ей потребовалось минут сорок, чтобы восстановить полную картину из маминых всхлипов, пауз и причитаний. Картина получилась живописная. Брат Володя — восемнадцать лет, ни дня не работавший, привыкший просыпаться в полдень и считать это нормой — получил на день рождения от родителей машину. Красивую, блестящую. Именно такую, о которой он говорил последние года два. Родители расстарались. Наташа, помнится, когда узнала об этом подарке, промолчала. Она умела молчать в тех случаях, когда понимала: её слова всё равно никто не услышит. Водительских прав у Володи не было. Он записался на курсы, ходил через раз, откладывал экзамен, говорил «успею». Машина стояла во дворе и ждала. Но в одну из ночей — не успела машина и месяца простоять — Володя решил, что хочет прокатиться. Просто так. Недалеко. Он же умеет рулить, он в компьютерных играх столько ездил, чего там сложного. Он дарил чужую машину. Не какую-нибудь, а очень дорогую, принадлежавшую человеку, которого в городе знали как человека влиятельного, обидчивого и с хорошими юристами. Человек этот, судя по всему, не привык, чтобы его машины бил какой-то мальчишка без прав и без мозгов, и теперь грозился судом, и не просто гражданским, но и уголовным — вождение без прав, авария, ущерб немалый.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

"Мой муж скончался после 62 лет брака. На его похоронах ко мне подошла молодая девушка, вручила конверт и тихо сказала: «Он попросил передать это вам именно сегодня». Я встретила Гарольда, когда мне было восемнадцать, а он был чуть старше. После года свиданий мы поженились и построили жизнь вместе. Показать ещё

—Снимай свои накопления со счёта, дочке нужно свадьбу провести! — заявила свекровь. Через час её сын вылетел за дверь. Если бы меня спросили, с чего именно всё началось, я бы, наверное, сказала — с фарфоровой чашки. Хотя нет, началось всё гораздо раньше, задолго до...Читать далее Если бы меня спросили, с чего именно всё началось, я бы, наверное, сказала — с фарфоровой чашки. Хотя нет, началось всё гораздо раньше, задолго до того воскресного обеда. Просто чашка стала первым звоночком, который я почему-то не услышала. Или не захотела услышать. В то утро мы с Димой собирались к его матери, как делали это каждое второе воскресенье месяца вот уже шесть лет. Шесть лет, три месяца и одиннадцать дней, если быть совсем точной. Я никогда не любила эти обеды, но Дима всегда настаивал. — Мама готовит, ждёт, ты же знаешь, как для неё это важно, — говорил он, натягивая рубашку. — Семейные традиции, Ань. Это святое. Святое. Я давно заметила, что в устах мужа это слово всегда звучало как приговор. Обжалованию не подлежит. Святое — и точка. Квартира Тамары Петровны встретила нас запахом пирогов, полироли для мебели и чего-то ещё — тяжёлого, сладковатого, от чего у меня всегда начинала болеть голова. Сервант с хрусталём, кружевные салфетки на подлокотниках кресел, фарфоровые статуэтки балерин — всё это создавало ощущение музея, в котором нельзя трогать экспонаты и нужно говорить шёпотом. Я никогда не чувствовала себя здесь дома. Наверное, потому что мне с первого дня дали понять: я здесь не своя. — Анечка, ты снова похудела! — Тамара Петровна всплеснула руками, оглядывая меня с головы до ног. — Совсем себя не бережёшь. Димочка, ты смотри, жену кормить надо, а то одни кости останутся. Дима натужно засмеялся, чмокнул мать в щёку и прошёл в гостиную. Я натянула вежливую улыбку, хотя внутри уже закипало привычное раздражение. Похудела. Кости. Это был ритуал — начинать каждый визит с оценки моей внешности. Карина, младшая сестра Димы, сидела на диване, уткнувшись в телефон. При виде нас она подняла голову, махнула рукой и снова уставилась в экран. Я заметила, что она нервничает:....ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

И за тебя и сына больше нет и родить не можешь, кричала свекровь после неудачных родов Я помню тот день с фотографической точностью. Был конец сентября, золотая, щедрая на солнце московская осень. Я, первокурсница медицинского института,...Читать далее Я помню тот день с фотографической точностью. Был конец сентября, золотая, щедрая на солнце московская осень. Я, первокурсница медицинского института, бежала по коридору старого корпуса, опаздывая на первую в своей жизни настоящую лекцию по анатомии. В руках — неподъёмный том Синельникова, атлас анатомии, который мы только что получили. Я споткнулась о порог, и книга вырвалась из рук, тяжело шлёпнувшись на пол и рассыпав листы с цветными иллюстрациями мышц и костей. — Эх, красавица, осторожнее! Скелеты обижаются, — раздался над моим ухом спокойный, с лёгкой хрипотцой голос. Я подняла голову. Передо мной стоял парень. Не просто симпатичный. Он был… другим. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и серыми глазами, в которых светилась смесь доброты и озорства. На нём была небрежно накинутая на плечи белая тужурка третьекурсника. Он уже ловко собирал мои листы, аккуратно складывая их. — Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как краснею до корней волос. — Валентина? — спросил он, взглянув на подпись на титульном листе. — Да. А вы? — Егор. Егор Соколов. Тоже первокурсник, только лечебного дела. Вижу, мы коллеги по несчастью. Бежим? Он протянул мне собранный атлас, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. У меня по спине пробежали мурашки. Глупость. Нервы из-за лекции. Мы побежали вместе. Успели. Сидели на последнем ряду, и он шепотом комментировал лекцию профессора, такого же сухого и аскетичного, как препарируемые им кости. Его шутки были чёрными, медицинскими, и от этого — смешными до слёз. Я пыталась сдержать смех, и он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое… знакомое. Как будто мы знали друг друга всегда. Так началось всё. Любовь с первого взгляда — это не метафора. Это физиологический процесс. Учащённое сердцебиение, сухость во рту, потеря способности мыслить логически. Я испытала это в полной мере. Егор — тоже. После лекции он ждал меня у дверей...... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ