Страницы моих фантазий

П о д с т и л к а Немца Кира увидела сразу. На природе обо всём на свете позабыла и вдруг… Он! А в лесу хорошо! Тихо, спокойно, благолепно. Грибы пошли, а это большое подспорье в её сиротской жизни. Живёт с бабушкой, отец погиб в начале войны, а мама пропала. Также вот ушла за пропитанием и не вернулась. Может под бомбу угодила, а может застрелили... Интересно, откуда немец взялся? Она почти до дома дошла: осталось только дорогу перейти и речку вброд. И тут… Идёт! Один. Спокойно шагает, никого не боится. До зазнобы приспичило или гуляет, солнышку радуется. Может товарищи рядом, и Кира их просто не видит. Она огляделась. Нет, вдвоём они. Немец тоже заметил девушку и радостно расправил объятия... Кира бросилась через дорогу к речке. Солдат за ней! Молодой, здоровый: от такого не убежать. - Стоять! Я идти Дуня, - так он пытался объяснить, что незнакомку не обидит. «Ах, Дуня!" - успокоилась Кира. Слышала она об этой Дуне, что та с немцами водилась. Ладно, пускай! Лишь бы её не трогал. Девушка остановилась. Впереди речка. Если перейти в нужном месте, то воды чуть выше колен. Но немного в бок на той стороне у обрыва - глубина и омут. Деревенские о том знают, но знает ли немец? Догнав Киру, он снял с себя брезентовую сумку на ремне и перекинул её через плечо девушки, а затем показал жестами, чтобы она перенесла его через речку. Кира обомлела! - Вот гад, - она чуть не заплакала, - мне же не донести тебя! А как же грибы? Кира поставила корзинку у самой воды на бережок, решив, что вернётся за ней обязательно. - Давай, давай! - заорал немец, развернув девчонку лицом к речке, и обхватил её своими ручищами вокруг шеи. - Ладно... Будь что будет, - проворчала Кира, - тяжёлый, чёрт! - и, подхватив ноги солдата под коленками, от натуги крякнула, как это делают, поднимая тяжести, взрослые мужчины. Пару шагов сделала уверенно. Речка неширокая, но быстрая и брод опасный: «Не оступиться бы, - мелькнула мысль, - ведь за собой утащит, ежели чего. Горло обхватил так, что дышать тяжело, урод проклятый!» ...Это случилось в одно мгновение… Спокойно дойдя до середины речки, Кира неожиданно споткнулась и, не удержав тяжёлую поклажу, бухнулась в воду. Немец, вместо того, чтобы сразу вскочить на ноги и выбираться на берег, продолжал хохотать, радуясь неожиданному приключению. И попятившись на глубину, не заметил, как его постепенно затягивает в омут. А когда осознал страшное, было поздно! Поток закрутил и утащил его на дно. Кира ужаснулась. Был человек, и исчез! Слышала от деревенских о подобных случаях, но видеть такое воочию… Жутко! Вспомнила о корзинке. Возвращаться не хотелось, но подумала о бабушке. Та обязательно о ней спросит и заподозрит неладное, а рассказывать о случившемся, ни бабушке, ни подруге Ленке, никому другому она не станет. Немца будут искать, потому лучше молчать... С опаской глядя в сторону омута, вернулась за грибами, потом опять перешла речку и только тут вспомнила о сумке, которая стала оттягивать плечо. Остановилась, расстегнула пряжку и с интересом взялась рассматривать содержимое. Чужие письма, пачка галет, банка консервов, бутылка шнапса и маленькое зеркальце, на крышечке которого была приклеена фотография очаровательной красотки, наверное, какой-то артистки. Зеркальце Кира оставила себе, а сумку со всем содержимым бросила с обрыва в омут: обойдётся она без немецких консервов и чужие письма на чужом языке ей не нужны... - Как ты долго! – с порога накинулась на неё бабушка. - Полупустую корзину приносить не хотелось! Вот набрала с верхом и вернулась, - стала оправдываться внучка. - Садись ужинать. Я картошечки свежей подкопала и сварила. Вкусная! - Подожди, дай посижу немного. - Какая-то ты нынче не в себе. Или случилось чего? - Ничего не случилось. - Ну и, слава богу! - Ба, а ты знаешь про Дуню? - Про Дуню? - Ну... Что к ней немец ходит. - Не наше это дело. А почему спрашиваешь? - Ленка её подстилкой называет. - Каждый пусть за себя отвечает, - ответила бабушка. О гибели немца Кира молчала, но была удивлена, что его никто не искал. Потому решила: видимо солдат ушёл из своей части к Дуне потихоньку, не доложив о том ни друзьям, ни командиру. Кира перекрестилась и постаралась забыть этот страшный случай. А зеркальце припрятала подальше... *** Вскоре пришли наши, их район освободили, и началась мирная жизнь, не менее беспокойная, чем при немцах. В деревню наведался офицер НКВД и стал подробно расспрашивать одного соседа о другом: кто сотрудничал с немцами, кто восхвалял жизнь под ними и ругал советскую власть. А после этот офицер вместе с одноруким дядей Митей - милиционером, увез Дуню и старосту в город. На этом вроде всё утихомирилось: колхоз восстановили, люди по-прежнему трудились на полях, ожидая скорого окончания войны. Кира работала вместе со всеми и ждала Толика. Когда немцев выгнали, она получила от него сразу несколько писем. В каждом он писал о своей любви, что мечтает между боями только о ней, помнит каждое свидание и женится сразу по возвращению. Кира обрадовалась письмам своего парня и тут же ответила, описав нежными словами свои чувства к любимому, надеясь на скорую встречу, храня верность с первого дня разлуки. Как-то Ленка уговорила Киру пойти с ней на новый фильм «Большой вальс». Знала, что подруга, ожидая жениха, на танцы не пойдёт, но кино посмотрит с удовольствием. Под впечатлением от волнующего душу фильма, красивой музыки и долгожданных писем, Кира расслабилась, повеселела и размечталась о приятном будущем. - Ты сегодня как первоцвет. Никак очередную весточку от Толика получила? – с завистью в голосе спросила Ленка. - Получила, - Кира, легко вздохнув, улыбнулась. - Что пишет? - Пишет: как вернётся - сразу поженимся. - Счастливая! А тут… Парней мало. Так можно и в девках остаться. - Ты не останешься! – Кира засмеялась, - своё с кровью выцарапаешь. - Обязательно выцарапаю. - Какой фильм хороший! После него на сердце легко и приятно делается, - сменила тему Кира, не желая дразнить Ленку разговорами о парнях. - Мне тоже очень понравился. И артисты красивые, даже не верится, есть ли такие на самом деле! - Хочешь, покажу фотографию Луизы Райнер, которая играла жену Штрауса? - У тебя есть её фотография? - Вот, любуйся, - и Кира вынула из кармана маленькое зеркало с изображением на крышечке артистки из «Большого вальса». - Откуда у тебя это зеркальце? У нас в сельмаге таких в продаже не было, - удивилась Ленка. - Это не из магазина. - Аааа… Понятно! - Что тебе понятно? - Немцы подарили. И молчала. Тоже мне... подруга! - С ума сошла! Никто ничего мне не дарил! - Не ври! Когда только снюхаться с ними успела? - Лена! Перестань. Я расскажу тебе правду. Только по большому секрету. - Отчего же до сих пор молчала? - Вспоминать неприятно! - Тогда рассказывай. Сохраню твой секрет. - Обещаешь? - Сказала же… - Помнишь, прошлым летом я звала тебя по грибы, а у тебя мать в тот день приболела, и ты не пошла? - Помню. И что? - Я тогда немца утопила, который шёл к Дуне. Нечаянно. - Как утопила? Сама? - Так вышло. Он заставил меня нести его через брод на закорках. Я не удержалась и упала вместе с ним в воду. - Я бы тоже не удержала. Он же здоровый как конь! И что потом? - Его затянуло в омут, и он утоп. - А зеркальце откуда? - Оно было в сумке, которую немец повесил мне через плечо. Сумку я бросила в воду, а зеркало оставила себе. - Понятно, – Ленка замолчала, но было видно, что ей очень хотелось ещё о чём-то спросить. - Ну, говори, - Кира не желала недомолвок. - Может он тебя снасильничал? Я никому не скажу, если так… Не бойся! - Дура ты, Ленка! Да я бы тогда сама утопилась! - Я бы тоже. - Ну вот… А мелешь глупости. - Зеркальце красивое, - казалось, Ленка успокоилась. - Дарю! Мне не жалко, - у Киры после трудного разговора с подругой отлегло от сердца, и она без сожаления вручила ей немецкий трофей. - Ой! Спасибо! - Ленка прижала зеркальце к груди и чмокнула Киру в щёку. А дома Кира задумалась. Уж очень ей не понравились расспросы подружки! И зачем не выбросила тогда это чёртово зеркало, позарилась на чужое добро и теперь остаётся надеяться только на Ленкину порядочность. А есть ли она у неё? Беда в том, что подруга была влюблена в Толика с детства, и Кира о том знала. А тут ещё война... Каждый парень в деревне на счету и нарасхват! Ох, Кира, Кира! Что же ты наделала! *** Толик вернулся, прихрамывая, и немного раньше окончания войны. Бабушка увидела его в день возвращения. Парень обещал к концу дня зайти к невесте обязательно, а до того желал встретиться с матерью, помыться и немного отдохнуть. Кира прождала Толика весь вечер. Он не пришёл. Не было его и утром следующего дня. От окна девушка не отходила… А к обеду увидела, как мимо их дома, ни от кого не таясь и мило беседуя, шли, взявшись за руки, её жених и лучшая подруга. Кира всё поняла! Видимо, Ленка выставила её перед Толиком очень некрасиво, выдумав всякие глупости! Кире хотелось наложить на себя руки, но пожалела бабушку. Как та одна останется, и кто её кормить будет? И тогда она решила встретиться с парнем один на один и объясниться. В ближайший воскресный вечер Кира пришла в клуб одной из первых. Села на лавочку и стала ждать. Он появился без Ленки. Кира, боясь, что та вот-вот прибежит, тут же к нему подошла. - Здравствуй, Толик! Почему не заходишь, - выпалила она одним махом и зарделась. Произошедшее дальше, Кира запомнила на всю жизнь. Такой грязи и помоев в свою сторону она никогда не получала. - Пошла вон! Подстилка! – зло прокричал он и захохотал. Удар словом был страшный! Казалось: лучше бы убил! Слёзы хлынули из глаз, и она пулей вылетела из клуба, даже не заметив шедшую навстречу подругу. Дома Кира сразу улеглась в постель, но уснуть не получилось. В мозгу крутилась одна и та же фраза: «Пошла вон!» И это он ей! Которая любила, верила, ждала… Обида и душевная боль захлестнули по макушку. Жизнь для неё остановилась. Вернулась от соседки бабушка. По её глазам Кира поняла - старушка уже обо всём знает. Слухи по деревне летят быстрее ветра. И чтобы успокоить единственного родного человека, она рассказала бабушке всю правду о случае с немцем, а после спросила: - Ты мне веришь? - Конечно, верю! Почему сразу ничего не рассказала? - бабушка, прижав внучку к себе, гладила по голове как маленькую. - Это ничего бы не изменило? – девушка пожала плечами. - А вот с Ленкой зря поделилась. - Так вышло… - Я её всегда не любила. Скользкая она: бывало к нам зайдёт и всё по углам зыркает, будто чего-то выискивает. Глазки, что бусинки! - Теперь всё можно сказать… - Да я и раньше тебе говорила! Только ты внимания на мои слова не обращала. - Мы же с ней дружили… - Она с тобой из-за Толика дружила. - Бог ей судья! Но как же он на её слова купился? Не зашёл, не поговорил… - Вот именно: купился! Жить Ленкина семья всегда умела. При немцах со старостой ладили и сейчас с властью дружатся. Ведь это Ленкина мать Дуню с потрохами офицеру здала! - Откуда знаешь? - Митька-милиционер шепнул. Не хотел он Дуню сдавать, дети у неё. Пятеро! Кормить-то их надо. Вот и привечала она немца за подачки. А теперь Дуню отправили в лагерь, а детей в детдом. - Вот оно как! Мне Ленка о том ничего не говорила. - Твоя Ленка всегда хвост по ветру держала. Вся в матушку! - Ох, бабушка! Как же жить теперь? Столько грязи. За что? – Кира заплакала. - Поплачь, поплачь! Слёзы успокоят. А жить всё равно надо. В эту ночь не могли уснуть обе. Внучка слышала, как старушка, вздыхая, вертелась на своей постели и затихла только под утро. Тогда и Киру окутал липкий сон. Ей виделась Ленка, которую она тяжело тащила на закорках в гору, а дотащив, неожиданно для себя сбрасывала вниз, потом опять тащила и опять сбрасывала... Кира проснулась и очень удивилась тишине в доме. Обычно бабушка вставала рано, топила печку, грела воду, а после будила внучку. Сегодня Кира решила хозяйничать сама. Когда вода в чайнике закипела, она сняла его с печи и подошла к бабушкиной кровати. Окликнула... Дотронулась... Старушка была мертва. *** Война закончилась. В деревню возвратились те, кто победил и выжил. Отцвели сады, зазеленели поля… Но ничего этого Кира не замечала. Что-то ела, уходила на работу, а вечером, не раздеваясь, укладывалась в постель... Как-то вечером в середине лета в её дверь постучали. Она, молча, открыла. На пороге стоял дядя Митя. «Наконец-то! И по мою душу власть пожаловала. Вот и ладно», - равнодушно подумала девушка и пригласила деревенского милиционера присесть. - Здравствуй, дочка! – поздоровался он. - Здравствуйте, дядя Митя. - Ты не стой, садись! Разговор у нас будет долгий, - он сам пододвинул Кире табуретку. - Я готова. - Ох, девка! Не нравишься ты мне. - Я сама себе не нравлюсь. - Вот… сахарок принёс, - и мужчина достал из кармана небольшой кусочек сахара, - сладенькое не помешает. Исхудала-то как! - Спасибо, дядя Митя! Не хочу. Ничего не хочу. - Ты брось это! Понимаю, плохо тебе. А потому давай, рассказывай! Спокойно и по порядку. - Дядя Митя, о чём рассказывать? - Обо всём! О немце, о Ленке, о Толике. - О немце расскажу. А о Ленке с Толиком не буду. Раз поженились - пусть живут. И Кира спокойно, во всех подробностях рассказала милиционеру об одном неприятном походе за грибами. - Так тебя, дочка, наградить надо, - выслушав хозяйку дома, неожиданно сказал он. - За что? – Кира обомлела. - Немец утонул? - Утонул. - Значит, на одного фашиста стало меньше. А был бы жив, сколько наших бы ещё убил! - Я не нарочно. Так получилось. - Без разницы. Его же нет? - Нет. - Вот и ладно. Не грусти! Ты ни в чём не виновата. И насчёт сплетен не переживай! Я Ленке и её матке рот-то закрою. Давно за этими воровками наблюдаю. - Почему воровками? - Ночью поймал обеих. Пытались склад вскрыть. - И что теперь будет? - Пока молчу, но могу заявить. Посмотрим, как дальше себя вести будут. - Толик был с ними? - Не переживай! Не было, - дядя Митя усмехнулся. - Уже не переживаю. Так спросила. А эти выходит у своих воруют. - Разберёмся! Я к тебе по делу пришёл. - Какому? – Кира напряглась. - В Правление пришла разнарядка на одного человека для поступления в педучилище. Я предложил твою кандидатуру. Мы с твоим батькой-героем дружили, а детям героев власть должна помогать, - и дядя Митя, тоном не терпящим возражения, добавил, - отучишься, вернёшься! - Спасибо вам! - Значит, согласна? - Конечно, согласна! - Вот и умница. А женихи ещё будут - поверь. Твоё сердце одно не останется! «Как странно жизнь устроена и какие люди разные, - думала Кира, - считала Ленку лучшей подругой, а она оговорила по-чёрному, любила Толика, а он предал, боялась дядю Митю, а он оживил». *** Отучившись, Кира вернулась в родную деревню и не одна, а с мужем. Она стала преподавать в младших классах, а её супруг - выпускник сельскохозяйственного техникума был определён на должность главного зоотехника в колхозе. Однажды у школы Кира встретила Толика, который уже не в первый раз пытался с ней заговорить, но она постоянно делала вид, будто его не замечает или очень спешит. - Кира, здравствуй! Прости меня. Я дурак, - сказал негромко, но очень внятно. Эту фразу давно лелеял и про себя не раз проговаривал. - Поздравляю, - Кира улыбнулась, - от меня, чего надо? - Решил поздороваться. - Извини, мне домой пора! Мужа кормить, - сказала и ушла. Он с тоской посмотрел ей вслед, а после, махнув рукой, побрёл к сельмагу. И этим вечером из дома, где жили Ленка и Толик, была слышна непотребная пьяная ругань молодого семьянина, почему-то обзывающего свою жену «подстилкой». Автор: Светлана Рассказова.

СВЕКРОВЬ — Это не свекровь, — думала Ольга… — Свалилась на мою голову, — думала Ольга, — прям королева какая. И комнату ей пришлось отдать одну из двух. А им с дочкой и мужем переместиться в другую. Хоть она и побольше, но всё же тесно. Другие бабушки все с внуками живут в комнате — и Васькиных, и у Николаевых. А эта приехала — и с порога: — Мне, Олюшка, отдельную комнату нужно. Стара я уже по общежитиям-то скитаться. Да и ребёнку при родителях спокойнее. Освободили ей комнату. Дальше — лучше. -Оленька, я готовить не буду, да и убирать тоже. Ты уж как привыкла, так делай. Если что помочь — говори, помогу, если смогу. Достала свои коклюшки и сидит, кружева плетёт. Люська, дочка, к ней сразу прикипела. Хоть и мала совсем — три года, но за бабушкой, как хвостик бегает. Та ее особо не привечает, не сюсюкает. Но то сказку, расскажет, то волосики расчешет. То они вышивать сядут, мастерить что-то. А скоро баба Катя нашла себе подружку в соседнем подъезде — бабу Стешу, а у той внуку Коленьке пять лет было. Так они приловчились гулять вместе ходить. Летом — в лес, на приметную полянку. Под большой елью лежали два бревна — поменьше и побольше. Вот они то, что побольше приспособили под стол, а на том, что поменьше — сидели. Брали с собой покрывало — на нём дети отдыхали. Да ещё нехитрый перекус — хлеб с солью и воду. Люська с Колей строили из веток шалаши, набирали жёлуди, шишки и играли. А бабушки сидели, да неспешно беседовали, да рукодельничали — вязали. Иногда к ним хотели прибиться другие дети, но бабушки строго говорили: — Лес без взрослых детей не любит, погубить может. Бери свою бабушку, да пойдём! Но другим бабушкам было некогда: они убирали, готовили, да стирали, стараясь успеть к приходу молодых с работы. Постепенно Оля успокоилась. Свекровь действительно почти ничего по дому не помогала, однако Люсей занималась по полной программе. Дочка стала спокойной, весёлой. выучила много пословиц и поговорок, стала складно говорить, любила рассказывать. Бабушку просто обожала. Приходила к бабушке в комнату в гости. У той там всегда идеальный порядок: — Вещи, Люсенька, любят жить в чистоте, да чтобы их уважали. Ты же вот какая умница: каждый день платье чистое носишь, волосы заплетаешь. А вот стол стоит. Думаешь, он любит, когда его лысина пылью покрывается? А ящики — его карманы. И в них тоже порядок быть должен. Или пол… Мы же у него на голове живём! Так надо, чтобы ему хорошо от этого было. Ты вон фантик бросила, а у него теперь там голова чешется. Рук-то нет, почесать не может. -Ой, я же не знала! Я бабушка 2 фантика убрала — и тот, и другой, он под диваном был! А диван ему не мешает? А мы? -Нет, Люсенька, диван не мешает и мы тоже. У него же работа такая. У каждого есть своя работа. Мама с папой работают, я всю жизнь работала, ты вырастешь, тоже работать будешь. И у каждой вещи в доме своя работа. А Ольга удивлялась: интересно получается — человек ничего вроде не делает, а дома чистота и порядок поддерживаются, как по волшебству. И ей, Ольге, работы меньше. А ещё она заметила, что к ней, к Ольге, все соседи стали с уважением относиться. Даже на работе начальник премию вдруг выписал. Однажды шла Ольга домой пораньше. На лавочке бабки со всей улицы сидят, невесток своих обсуждают. И услышала краем уха, как кто-то у свекрови спросил: — А твоя-то как? -Моя? Хорошая. Ни разу голос на меня не повысила, по дому всё сама: и готовит, и стирает, и убирает. Ещё же на работу ходит! Повезло моему Андрюшке такую женщину встретить! Ольга аж покраснела. Обычно бабки своих невесток костыляют последними словами… а тут такое. Задумалась Оля: — Странно как получается. До приезда Екатерины Игнатьевны мы с Андрюшкой как кошка с собакой жили. Вроде и любим друг друга, но ругаемся. Когда комнату свекрови готовили, я его чуть живьём не съела. А что же получается? Мы же с той поры не разу и не поругались! Баба Катя за всё меня хвалит: и готовлю вкусно, и убираю быстро и чисто, и за одеждой слежу лучше химчистки. Да и про Андрюшку всегда хорошо: работящий, за всем в доме следит, меня балует. А он и правда стал подарочки таскать. Принесет конфетку Люське, цветочек или платочек матери, а самый большой подарок — мне. Даже как-то неловко. И про Люську всегда говорит, что спокойная, рассудительная. Что отличницей в школе будет. А та старается — уже и читать выучилась, и считать, вышивает неплохо, на коклюшки поглядывает. -У меня лучшая свекровь на свете, — думала Ольга, — да и какая она свекровь, она точно волшебница! Страшно подумать, что бы было, если бы она к нам не приехала… Автор блог на дзен «Ладно»

Высадив любовницу из машины, Бучин нежно с ней попрощался и поехал домой.... У подъезда секунду постоял, мысленно взвешивая всё, что скажет супруге. Поднялся по лестнице и отпер дверь. - Привет, - сказал Бучин. – Вера, ты дома? - Дома, - флегматично отозвалась жена. – Привет. Ну что, идти эскалопы жарить? Бучин дал себе слово действовать прямо – уверенно, резко, по-мужски! Поставить точку на своей двойной жизни, пока на губах не остыли поцелуи любовницы, пока его вновь не засосало обывательское болото. - Вера, - Бучин прочистил горло. – Я пришёл тебе сказать… что нам надо расстаться. К известию Вера отнеслась более чем спокойно. Веру Бучину вообще было трудно вывести из равновесия. Когда-то Бучин за это даже дразнил её «Верой Холодной». - То есть что? – спросила Вера в дверях кухни. – Мне не жарить эскалопы? - На твоё усмотрение, - сказал Бучин. – Хочешь – жарь, не хочешь – не жарь. А я ухожу к другой женщине. После такого заявления большинство жён бросается на мужей врукопашную со сковородкой. Или закатывает яростную сцену. Но Вера к этому большинству не относилась. - Подумаешь, какой фифель-мифель, - сказала она. – Ты мои сапоги из ремонта принёс? - Нет, - смешался Бучин. – Если тебе это так важно – прямо сейчас поеду в мастерскую и заберу! - Охо-хо… - пробурчала Вера. – Такой ты и есть, Бучин. Пошли дурака за сапогами – он старые и принесёт. Бучин обиделся. Ему стало казаться, что объяснение о разрыве семейных отношений идёт как-то не так. Не хватает эмоций, страстей, гневных обличений! Хотя чего ещё ждать от деревянной супруги по прозвищу Вера Холодная? - Мне кажется, Вера, ты меня не слышишь! – сказал Бучин. – Я официально объявляю, что ухожу к другой женщине, я покидаю тебя, а ты о каких-то сапогах! - Правильно, - сказала Вера. – В отличие от меня ты можешь уйти куда угодно. Твои-то сапоги не в ремонте. Отчего бы не ходить? Они прожили вместе долго, но Бучин до сих пор не мог понять, когда его жена иронизирует, а когда – говорит всерьёз. В своё время он как раз и запал на Веру из-за её ровного характера, бесконфликтности и немногословия. Плюс весомую роль сыграли хозяйственность Веры и её упругие приятные формы. Вера была надёжна, верна и хладнокровна, как тридцатитонный корабельный якорь. Но теперь Бучин любил другую. Любил горячо, греховно и сладко! Поэтому надлежало расставить точки над «i» и сматывать удочки в новую жизнь. - И вот, Вера, - сказал Бучин с ноткой торжественности, скорби и сожаления. – Я за всё тебе благодарен, но ухожу, поскольку люблю другую женщину. А тебя не люблю. - Да обалдеть, - сказала Вера. – Не любит он меня, полукеда припадочная! Моя мама, например, любила соседа. А папа любил домино и водку. И что? Смотри, какая замечательная в итоге получилась я. Бучин знал, что спорить с Верой очень трудно. У неё каждое слово – как гиря. Весь его начальный пыл куда-то улетучился, скандалить расхотелось. - Веруня, ты и правда замечательная, - кисло сказал Бучин. – Но я люблю другую. Люблю горячо, греховно и сладко. И намерен к ней уйти, понимаешь? - Другую – это кого? – спросила жена. – Наташку Крапивину, что ли? Бучин попятился. Год назад у него действительно был тайный роман с Крапивиной, но он даже не предполагал, что Вера с ней знакома! - А откуда ты её?... – начал он и осёкся. – Впрочем, не важно. Нет, Вера, речь не о Крапивиной. Вера зевнула. - Тогда, может, Светлана Бурбульская? К ней намылился? У Бучина похолодела спина. Бурбульская тоже была его любовницей, но это осталось в прошлом. А если Вера знала – почему молчала? Ах да, она же кремень, слова не вытянешь. - Не угадала, - сказал Бучин. – Не Бурбульская и не Крапивина. Это совсем другая, восхитительная женщина, вершина моей мечты. Я не могу без неё жить и собираюсь уйти к ней. И не отговаривай! - Значит, скорей всего, Майка, - сказала жена. – Эх, Бучин-Бучин… органика ты треснутая. Тоже мне – секрет полишинеля. Вершина твоей мечты – Майя Валентиновна Гусяева. Тридцать пять лет, один ребёнок, два аборта… Ага? Бучин схватился за голову. Выстрел пришёлся в яблочко! Он крутил роман именно с Майей Гусяевой. - Но как? – пролепетал Бучин. – Кто нас сдал? Ты шпионила за мной, что ли? - Элементарно, Бучин, - сказала Вера. – Батенька мой, я гинеколог со стажем. И я перещупала всех женщин в этом чёртовом городе, в то время как ты – лишь малую их часть. Мне достаточно просто заглянуть куда надо, чтобы понять, что ты там был, чучело гороховое! Бучин собрал себя в кулак. - Допустим, ты угадала! – независимо сказал он. – Пускай это даже Гусяева. Это ничего не меняет, я ухожу к ней. - Дурачок ты, Бучин, - сказала Вера. – Хоть бы ради интереса у меня спросил! Кстати, ничего восхитительного в Гусяевой не замечено, всё как у всех баб, это я как врач говорю. А историю болезни у своей вершины мечты ты видел? - Н-нет… - сознался Бучин. - То-то! Во-первых, немедленно дуй под душ. Во-вторых, завтра я звякну Семёнычу, чтобы принял тебя в диспансере без очереди, - сказала Вера. – А потом поговорим. Это же позорище: муж гинеколога не в состоянии найти себе здоровую бабу! - И что мне делать? – сказал Бучин жалобно. - Я пошла жарить эскалопы, - сказала Вера. – А ты мойся и делай что хочешь. Если тебе нужна вершина мечты без всяких болячек – обращайся, порекомендую… Дмитрий Спиридонов

Нехороший вызов Ехал я как-то на такси домой. Вез меня мужик лет сорока, звали его Василий. Мы разговорились, и он рассказал историю, что с ним случилась пять лет назад: — Погостил я у знакомых в деревне в выходные и собрался в понедельник утром в город на работу. Решил срезать путь по проселочной дороге, так быстрее получалось. Eду мимо деревни какой-то, и тут по рации диспетчер говорит адрес и название поселка, мимо которого я как раз и еду — мол, есть вызов, надо забрать пассажиров до города. Я принял вызов и свернул к деревне. Вдоль дороги стояли домики старые, разваленные, непохожие на жилые дома. Доехал я до нужного дома, стою, жду, когда они выйдут. Ждал минут двадцать — никого нет.

Она пришла в село с последними лучами заката, на миг осветившими её скрюченную спину. Одетая в ветхое рубище, седая старушка медленно шла по широкой улице, подслеповато смотря на могучие дома, в окнах которых горел теплый, желтый свет. Шла медленно, тихо бормоча себе что-то под нос. Не огрызались на неё собаки, видя худую, сморщенную фигурку. Лениво уходили с дороги жирные курицы, направляясь к своим дворам. Даже немногочисленные селяне, сидящие на лавках возле домов, бросали в её сторону рассеянный взгляд, после чего их глаза подергивались усталой поволокой и устремлялись к чернильным небесам, в которых еще виднелись синеватые краски, напрочь забывая о старушке. А старушка продолжала идти.

А если бы педагоги отмечали День учителя, как погранцы или десантники? Они-то точно заслужили отрыв по полной. Итак, парк культуры, вечер. Идет толпа пьяных учителей, пинает урны. В руках у них классные журналы и стопки тетрадок. Училка химии несет огромную колбу с собственной настойкой, всех угощает. Училка английского бубнит зловеще «fuck you, fuck you». Училка географии яростно раскалывает о свою голову старый глобус, типа всем кирдык. Толпу возглавляет толстый и лютый Эдуард Маркович, директор школы. Он рвет на груди пиджак, кричит: «Коллеги! Для кого звонок?» Толпа ревет в ответ: «Для учителя!» Эдуард Маркович зовет: «Тогда к фонтану!» От пьяных учителей шарахаются культурные отдыхающие. Но завуч Валентина Борисовна успевает крепко схватить одного юношу на самокате: «Из какой школы, чмо?» Юноша, робко: «Я вам не чмо…» И тут Валентина Борисовна выхватывает стальную указку, которой замахивается на юношу: «Чо сказал?» «Да я вообще уже школу закончил!» – блеет юноша. «Ладно, свободен», – Валентина Борисовна дает ему пинка, поправляет свою челку и значок заслуженного учителя РФ на груди. Вот толпа уже у фонтана. Эдуард Маркович кричит: «А если я прыгну, вы тоже прыгнете?» «Даааа!» – ликует толпа. Они сбрасывают кофточки и туфли, плюхаются в фонтан, вместе с журналами и тетрадками, резвятся там и гогочут. Полицейские стоят в стороне, не вмешиваются. Они все были двоечниками, они боятся. Свирепый Эдуард Маркович кричит из центра фонтана: «А голову вы дома не забыли?» «Забыли!» – неистово вопят бухие училки. Появляется съемочная группа НТВ, корреспондент робко начинает репортаж о купании пьяных учителей. Но тут Валентина Борисовна, отхлебнув у химички настойки, бросается на корреспондента, лупит того указкой, разносит вдребезги камеру. «Дневник на край стола! – визжит она. – Открыли двойные листочки, суки!» Полицейские с трудом спасают корреспондента и оператора. А мокрые училки вылезают из фонтана, где остаются плавать журналы и тетрадки, которые никто уже не проверит. И еще там остается Эдуард Маркович, который блюет. Потом он обводит мутным взглядом коллег: «Чо уставились как бараны на новые ворота? Поднять руки, кто со мной пи**ить старшеклассников!» И улыбается блаженно: «Лес рук. В натуре!» Алексей Беляков

Мой муж Фёдор построил дом, настоящий дворец, в два этажа, с верандой, балконами и даже двумя входами. Я тогда удивлялась, зачем разные входы, а он объяснил, что для сыновей — у нас их двое было, Иван и Костя. Но всё сложилось по-другому. Началась война. Сначала ушёл Фёдор, потом один за другим два сына, а через несколько месяцев пришла из части похоронка — погибли оба… Я сходила с ума. Хожу по пустому дому-дворцу и думаю — как жить? Работала я в это время в райкоме, мне сочувствовали, успокаивали, как могли. Однажды иду я около вокзала, и вдруг летят три самолёта. Люди как закричат: Немцы! — и рассыпались в разные стороны. Я тоже в какой-то подъезд забежала. Вижу — бежит по площади женщина с девочкой на руках. Я ей кричу: Сюда! И тут один из самолётов сбросил бомбы. Женщина упала и ребёнка собой прикрыла. Я, ничего не помня, бросилась к ней. Вижу, она мёртвая. Тут милиция подоспела, женщину забрали, хотели и девочку взять. Я прижала её к себе, думаю, ни за что не отдам, и сую им удостоверение райкомовского работника. Они говорят — иди. Я — в райком: Девчата, оформляйте мне ребёнка! Мать на глазах у меня убили… Они стали отговаривать: Как же ты работать будешь? Малышку в ясли не устроишь — они забиты. А я взяла лист бумаги и написала заявление об увольнении: Не пропаду, — говорю, — буду гимнастёрки солдатам шить. Унесла я домой мою первую дочку — Катю. Уж как я любила её, как баловала… Ну, думаю, испорчу ребёнка, надо что-то делать. Зашла я как-то на свою бывшую работу, а они двух девчушек двойняшек, лет трёх, в детдом оформляют. Я к ним: Отдайте их мне, а то я Катю совсем избалую. Так появились у меня Маша и Настя. Тут соседка парнишку привела шести лет, Петей звать. Его мать беженка, в поезде умерла, — объяснила она, — возьми и этого, а то у тебя — одни девки. Взяла и его. Живу с четырьмя малютками. Тяжело стало: и еду надо приготовить, и постирать, и за детьми приглядеть, да и для шитья гимнастёрок тоже нужно время — ночами их шила. И вот, развешиваю как-то во дворе бельё, входит мальчик лет десяти, худенький такой, бледный, и говорит: — Тётенька, это ты детей в сыновья берёшь? Я молчу и смотрю на него. А он продолжает: — Возьми меня, я тебе во всём помогать буду, — и, помолчав, добавил: — И буду тебя любить. Как сказал он эти слова, слёзы у меня из глаз и полились. Обняла его: — Сыночек, а как звать тебя? — Ваня, — отвечает. — Ванюша, так у меня ещё четверо: трое девчонок да парнишка. Их-то будешь любить? А он так серьёзно отвечает: — Ну так, если сестры и брат, как не любить? Я его за руку, и в дом. Отмыла, одела, накормила и повела знакомить с малышами. — Вот, — говорю, — ваш старший брат Ваня. Слушайтесь его во всём и любите его. И началась у меня с приходом Вани другая жизнь. Он мне как награда от Бога был. Взял Ваня на себя заботу о малышах, и так у него складно всё получалось: и умоет, и накормит, и спать уложит, да и сказку почитает. А осенью, когда я хотела оформить его в пятый класс, он воспротивился, решил заниматься самостоятельно, сказал: — В школу пойду, когда подрастут младшие. Пошла я к директору школы, всё рассказала, и он согласился попробовать. И Ваня справился. Война закончилась. Я запрос о Фёдоре несколько раз посылала, ответ был один: пропал без вести. И вот однажды получаю письмо из какого-то госпиталя, расположенного под Москвой: “Здравствуй, Лиза! Пишет незнакомая тебе Дуся. Твой муж был доставлен в наш госпиталь в плохом состоянии: ему сделали две операции и отняли руку и ногу. Придя в себя, он заявил, что у него нет ни родственников, ни жены, а два сына погибли на войне. Но когда я его переодевала, то нашла у него в гимнастёрке зашитую молитву и адрес города, где он жил с женой Лизой. Так вот, — писала Дуся, — если ты ещё помнишь и ждёшь своего мужа, то приезжай, если не ждёшь, или замуж вышла, не езди и не пиши”. Как же я обрадовалась, хоть и обидно мне было, что Фёдор усомнился во мне. Прочитала я письмо Ване. Он сразу сказал: — Поезжай, мама, ни о чём не беспокойся. Поехала я к мужу… Ну, как встретились? Плакали оба, а когда рассказала ему о новых детях, обрадовался. Я всю обратную дорогу о них говорила, а больше всего о Ванюше. Когда зашли в дом, вся малышня облепила его: — Папа, папа приехал! — хором кричали. Всех перецеловал Фёдор, а потом подошёл к Ване, обнял его со слезами и сказал: — Спасибо, сын, спасибо за всё. Ну, стали жить. Ваня с отличием закончил школу, пошёл работать на стройку, где когда-то начинал Фёдор, и одновременно поступил на заочное отделение в Московский строительный институт. Окончив его, женился на Кате. Двойняшки Маша и Настя вышли замуж за военных и уехали. А через пару лет женился и Пётр. И все дети своих дочек называли Лизами — в честь бабушки. Борис Ганаго

"-Через неделю, как меня не станет, придет к двери, Маруся, белый кот. Впусти его, он счастье принесет", — наказал Иван. Кот не мог звонить в дверь! Однако звонок прозвучал, она могла в этом поклясться! Побежала открывать, не спрашивая. Никого. И тут взгляд скользнул вниз. Внутри все похолодело, сильно забилось сердце. Так не бывает. Или бывает? А она думала, что Ваня бредит. Потом посчитала: аккурат семь дней прошло. Значит, правда. Распахнула дверь пошире, не решаясь взять животное на руки. Кот быстро прошмыгнул внутрь. И бегом в зал. Лег в любимое кресло-качалку мужа и тут же заснул. А Маруся так и продолжала стоять, прижимая к себе кухонное полотенце и вытирая набежавшие слезы… Она всю неделю прорыдала. На работе взяла отпуск без содержания. Не могла даже на улицу выйти — ноги не держали. Любимый муж Ванечка, с которым они с детского сада вместе были, вдруг сильно заболел. Здоровый, под два метра, весельчак, у которого в руках все спорилось. Никогда даже простудой не болел. А тут раз — рак. Съел он его за несколько месяцев, не поморщился… Муж меньше 50 кг под конец весил. Маруся старалась держаться. Все шутила. Что скоро лето. И они поедут на лодке. Будут на том берегу грибы и бруснику собирать. Картошечку запекут. Хлеба пожарят. И в саду дел полно. Иван слушал и кивал. Словно соглашался. Ручки у него совсем худенькие стали, слабые. Еле дотронулся до ее ладошки и прошептал: — Как же ты… Без меня-то. Надо придумать что-то. Надо же тебя беречь! Маленькая ты моя, — Иван судорожно закашлял. — Ну что ты, милый, лежи, нельзя тебе волноваться! Какая же я маленькая? Мне уже 48 лет! — всхлипнула Маруся. — Не уже, а еще! — попробовал улыбнуться муж. Он такой был. Добряк с юмором. Два дня провел в забытье, а потом вдруг открыл глаза и четко так наказал: — Через неделю, как меня не станет, придет к двери, Маруся, белый кот. Впусти его, он счастье принесет. Скоро ты радоваться будешь! — Ваня! Ты чего говоришь? Как не станет? Ванечка, я не могу без тебя! — заплакала женщина. Сама решила — муж сильно бредил. К вечеру Ивана не стало. Детей у пары не было. И бедная женщина места себе не находила. И вот раздался тот звонок в дверь… Глядя на белого кота, Маруся не могла понять: то ли случайность, то ли муж что-то знал? Из будущего? Но как? Кот проснулся. Она робко присела рядом. На бездомного не похож. Ухоженный, белоснежный. И то ли ей привиделось, то ли правда — показалось, что кот глазами да повадками на мужа ее походит. Пошла на кухню, у нее там кисель варился. Кот истошно завопил. Она ему мисочку налила. Иван-то тоже очень кисель любил. Кот все до последней капли вылизал. — Ишь ты… Кисель, — только и прошептала женщина. Так кот обрел имя. У Маруси сердце болело в последнее время. И в ту ночь, первую, когда кот пришел, она вдруг проснулась среди ночи и поняла — нечем дышать. Словно тяжесть какая-то. Судорожно стала хватать губами воздух, пытаясь дотянуться до телефона, чтоб скорую вызвать. Да не смогла. Только бессильно сползла на пол. Последнее, что запомнила — Кисель, быстро подбегающий к ней и заползающий по руке. Когда открыла глаза, вокруг бушевало утро. Солнечные зайчики прыгали по стенам, догоняя друг друга. Ничего не болело. А в ухо радостно тыкался кот. Он ее не раз еще выручал. Однажды Маруся дверь не закрыла, когда половики хлопала. Все равно же в магазин идти. И вдруг та распахнулась и мужик вваливается. По виду неадекватный, глаза дикие. И на нее идет. Она только охнула. А со стенки в коридоре, где шапки лежат, Кисель прыгнул. Незваному гостью почти на плечо, когти выпустив. Тот взвыл, кота скинул да бежать. Или, когда в очередной раз вспомнив мужа, женщина уснула, а на плите чайник, да полотенце сверху упало. Кот разбудил, когда вся кухня в дыму была. Вопил так истошно.Маруся ему шлейку купила. И гуляла с ним. Постепенно успокаиваясь. Ее бедное измученное сердце воспринимало Киселя не как животное. А некого посланника от любимого Ванечки. Летним вечером гуляли в парке. Поздно уже было. Но Кисель ее прямо настойчиво тащил туда погулять. И тут на скамейке Маруся увидела мальчика лет 10. Он сидел и смотрел в одну точку. И такая скорбь была в этой маленькой фигурке, что женщина не выдержала, остановилась. Мальчик плакал. Но увидев ее, вытер глаза и быстро отвернулся. Она рядом на лавочку присела. Думала, как разговор начать. Вдруг помощь нужна? И тут Кисель, соскочив с ее колен подошел к ребенку. Замурчал, стал о руку тереться. Мальчик поднял глаза. Синие, несчастные. И робко погладил кота. А тот его все за шею обнимал. Разговорились они. Ребенок пояснил, что из приюта сбежал. Не может там быть. Хочет домой. А дома нет. И мамы с папой тоже больше нет. Огонь - и все. Он выбрался. Точнее, отец вытолкал в последний миг. Маруся себя в этот миг жалеть перестала. Подвинулась к мальчику, стала гладить его по голове, рассказывать про мужа, про себя, про кота. Потом сказала, что проводит его — ищут же наверняка. И у самых ворот вдруг спохватилась, спросила: — Как тебя зовут? — Иван, — просто ответил ребенок. С утра Маруся уже у руководства была. Стала объяснять, что зарплата у нее высокая, квартира четырехкомнатная, дача. Надо — брак оформит. Маруся даже с соседом на эту тему уже поговорила, тот пообещал помочь с фиктивным браком, если надобность возникнет. Если нельзя усыновить — она может и под опеку взять. Ее, правда, предупредили — ребенок трудный, неконтактный, есть маленькие детки, так что если она хочет, можно их взять. — Нет. Мне Ванечку надо, — только и ответила она. И попросила мальчика навестить. Он в игровой у окна стоял. Маруся зашла. С собой у нее булочки были с корицей. А в горле комок, даже позвать не смогла. Только Ваня словно что-то почувствовал — обернулся. И такая радость вспыхнула в глазах! — Здравствуйте, тетя! А вы как у нас? А где кот? — подбежал. — Я… к тебе, Ванюша. Вот, приходила к директору. Ванечка, ты у меня жить хочешь? Я знаю, маму никто не заменит. Чужая тетка я. Но… Тебе хорошо будет, обещаю. Ребенок не должен жить в детдоме. Каждого должны забрать домой. Чтобы у всех детей появились мамы и папы. Потому что самое главное в жизни — это семья и дом. Место, где тебя ждут! Ванечка, я тебя всегда ждать буду! — утирая слезы, прошептала Маруся. — Правда? Вы меня правда заберете? Домой? — ахнул мальчик. Маруся документы оформила необходимые. Вскоре Иван переступил порог ее квартиры. К нему навстречу выбежал Кисель. Мальчик подхватил его на руки, уткнулся в шелковистую шерсть. Маруся суетилась, на стол накрывала. И долго сидела у кровати, где беспокойно спал мальчик. Прошел месяц и Ванюшу стало не узнать. Он перестал вздрагивать, кричать во сне. Ее называл «тетя Маша». И вечерами, когда вместе смотрели фильмы, все держал за руку. А еще смущаясь, просил ему почитать перед сном. Знакомые плечами пожимали: зачем это ей? Жила бы для себя. Они не понимали, что впервые после того, как мужа не стало, она жить начала. У нее были мальчик и кот. Любимые. Тем вечером Ваня во дворе на велосипеде катался, да не удержал равновесие, о камень запнулся. Маруся выбежала к нему. И тут мальчик, сидя на земле и протягивая к ней руки, вдруг крикнул: — Мама! Мамочка! Маруся обняла его. И ласково зашептала, что сейчас больно не будет, все пройдет. И чуть громче сказала: — Все пройдет, Ванюша, сыночек! Мама рядом! А сверху, из окна, наблюдал за ними с подоконника кот Кисель… Автор: Татьяна Пахоменко

Мы, дети шестидесятых -семидесятых, очень любили хлеб. Не в том смысле, что мы любили его есть, потому что жили плохо, голодно, и хлеб спасал наши юные организмы от недостатка калорий. Мы его любили вообще. Как идею, как символ, как что-то очень важное, незыблемое и прекрасное. Мы ведь росли на фильмах про войну, на рассказах деда о том, как мамка пекла ему и еще семи его братьям лепешки из лебеды, на бабушкином укоризненном взгляде, когда недоеденная корочка отправлялась в мусор. А ещё бабушка всегда сгребала хлебные крошки со стола в горсть и одним скупым движением отправляла их в рот. Мы уважали хлеб. Бравировали, конечно, кидаясь горбушками в школьной столовой. Но это был как раз именно элемент богоборчества. Страшное преступление, за которое, заметь нас кто из взрослых, последовала бы немедленная расплата. Да и самим нам после содеянного было невыносимо стыдно. Ведь это же – хлеб. Это же труд многих людей и спасение других многих людей от голода. В общем, мы любили хлеб. Нас научили его любить, и мы пронесли эту любовь, это уважение, этот почти религиозный трепет через всю нашу жизнь. Итак, мама отправила тебя в булочную. Выдала авоську, 30 копеек мелочью и ценные указания. А также строго-настрого наказала сдачу не тратить, по улицам не шляться и донести покупку до дома в целости и сохранности, желательно к ужину. А дальше начинается приключение. Ты заходишь в булочную, пробираешься к хлебным полкам, берёшь (ну, ты взрослый солидный человек и всё уже давно умеешь делать в свои шесть лет) двухзубцовую вилочку, привязанную бечевой к вбитому в стеллаж гвоздику, и начинаешь проверять хлеб на свежесть. Тут помял, тут прижал, тут осторожно (чтобы никто не видел) потыкал, и принял решение – нужно брать. Правда мама наказала только батон и ничего кроме батона – но у тебя целых 30 копеек, а двушку ты нашёл только что под кассой. И значит 10 копеек у тебя – «лишние», и ты можешь потратить на свежую, сладкую невыносимо сдобную булочку с изюмом. Берём? Ну, конечно же берём. Булочка съедается прямо на крыльце, потому что невозможно терпеть ни секунды, а потом ты бредёшь домой, загребая валенками снег и как-то незаметно для себя кусаешь батон за краешек. На морозе он такой ароматный, такой тугой, такой немножечко сладкий. И ты отрываешь зубами еще кусочек – крооошечный, чтобы мама не заметила. И потом ещё один. И ещё. «И это всё»? – всплеснёт мама руками, когда ты, краснея, протянешь ей авоську с печальным хлебным огрызком. И рассмеётся.- «Ну, ладно. У соседки перехвачу. Но чтоб больше ни-ни». И ты стоишь довольный, счастливый и безумно влюблённый в маму, соседку и саму жизнь. Хлеб чёрный кирпичиком (буханкой) по 12 копеек Можно было взять половинку или четвертинку. Был этот хлеб чуть кислым, с нереально вкусной шершавой корочкой. И не было ничего лучше, чем отхватить горбушку, посыпать ее крупной солью и быстро схомячить. Хлеб бородинский по 14 копеек С кориандром, поэтому на любителя. Кого-то хлебом не корми (простите за дурацкий каламбур) – дай пожевать этого терпкого пахучего хлебушка, а кто-то нос от него воротил, потому что непонятно с чем это вообще можно есть. Хлеб серый краюшкой по 14 копеек Пресный, немного рыхлый и такой... добрый что ли. Очень хорош он был с мамиными щами, борщами и просто с маслом. Причём на масло тоже не мешало бы посолить. Хлеб белый буханкой – 20 копеек Мы помним обычный, желтоватый на разломе, чуть солоноватый на вкус белый кирпичик. Отличные с ним получались масляно-сырные бутерброды, надо отметить. А старшие товарищи напомнили нам еще о существовании еще одного белого кирпичика, который состоял из четырёх сегментов-булочек. Можно было его не резать, а просто ломать. Батон белый по 22 копейки Белый по 22 копейки – самый батонистый батон нашего детства. Был в наличии всегда и употреблялся сам по себе, с маслом, с колбасой, с макаронами (а как же), с вареньем и с сахаром. Вы кстати, помните, что когда дома не было сладкого (вот даже завалящего вареньица не осталось), можно было запросто отрезать кус батона, густо посыпать его сахарным песком, и вкуснотищааа! Батон московский по 25 копеек Сладковатый, нежный, почти сдобный. Потрясающ был с молоком. Вот так с утра берёшь бидончик, бежишь за молоком, по дороге залетаешь в булочную – а там только что хлеб свежий привезли... Дальше можно не рассказывать. Старшие товарищи говорят, что в начале 70-х из провинции приезжали за этими батонами и везли их домой мешками вместо лакомства. Французская булка по 6 копеек Где она? Где она – эта приятная на вид белотелая с хрустящим рёбрышком посередине булка? Куда вы её дели, супостаты! Это ж было чудо советской хлебобулочной промышленности. Ее можно было резать на маленькие бутербродики, а можно было просто от её белого тугого бочка отщипывать кусочки и наслаждаться её безупречным вкусом. Рогалик по 4 копейки А рогалик где? Он был так «пушист» и нежен! Он так податливо расслаивался и так бессовестно таял во рту, что невозможно было его разделить с кем-то ещё. «Я твой, я твой»! – шептал он, стоило взять его в руки. Где рогалик, спрашиваем мы? Ваши многочисленные круассаны конечно хороши, но они лишь слабое подобие нашего рогалика. Маленькие круглые булочки по 3 копейки штука А еще они же продавались в целлофановом «чулке» по пять штук в ряд. Надеемся, что память нам не изменила, и всё таки по пять штук, а не по три. В общем, это были довольно обычные пресные белые булочки, но в них имелся заморский шик. И эта несоветская упаковка, и размер – тоже, будем честны, не имперский – всё это возводило трёхкопеечные булочки в разряд роскоши. Булочки сдобные по 9 копеек и булочки с изюмом по 10 копеек Должны быть непременно свежие. Если чуть подсохнут – превращаются в сдобный сухарь. Правда, были любители именно подсохшей сдобы, но мы к ним не относимся. Мы с восторгом вспоминаем ещё тёплые, нежнейшие, воздушнейшие, сытнейшие булочки. Баранки – 4 копейки штука Обычные баранки, баранки с маком. Они же бублики. Само собой есть их полагалось с молоком, или с киселём. Ну, с домашним компотом на крайний случай. Калач Калачи – большие, мягкие, такие, что хотелось возле них в благоговении замереть на секундочку, чтобы потом взять нож и их порезать на крупные, сытные хлебные ломти. Калачи, кстати, во всех подряд булочных не продавались. Нужно было знать места. И конечно же сушки Сушки обычные и сдобные. Сушки с маком. Розовые сушки с добавкой ягодного сиропа. Сушки круглые, и сушки овальные. Сушки имелись в каждом советском доме. Вешали их гирляндой куда-нибудь на кухню под окно, и оттуда отламывали по одной и с наслаждением грызли. Стоили сушки, кстати, довольно дорого – где-то по рублю килограмм. Но на рубль их можно было купить целую гору. Кстати, цены могут разнИться, поскольку были поясными, ассортимент практически одинаков. Мне кажется, что тот хлеб был гораздо вкуснее, он был настоящим. Возможно возраст... ну, типа, трава зеленее и девки моложе. Но нормального ржаного сейчас не купить, говорят изменили рецептуру, а жаль... Автор Олег Матвейчев.

Гулял по деревне, началась метель, поспешил домой. Услышал из сугроба жaлoбнoе мяyкание. Там сидел взъерошенный котенок с прижатыми ушами и смотрел на меня снизу-вверх тем самым взглядом, который выдают только животным — наверное, так смотрели на Бoга первые люди. Порывы ветра едва не сбивали малыша с ног. Он дрoжал. Я присел на корточки. Котенок подошёл, потерся, мяукнул как-то потерянно, дежурно, без надежды и без мoльбы. Гoри оно все oгнём, решил я, сгрёб малыша в охапку и побежал по улице. Дома никого не было, жена и теща ушли с Артемом на горку. Я навалил горемыке полную миску корма, тот сразу набросился. Семён и Лемур, совершенно очумевшие от этой картины, сидели под столом и не смели пикнуть. Когда мой бecпризoрник наелся, я взял его на руки, чтобы подарить ему хоть немного человеческого тепла. Тут я несколько удивился: по весу гость был как Семён и Лемур вместе взятые. — Ты чего притащил сюда этого бoрoва? — опомнившись, зашипели из-под стола Семён с Лемуром. Я пригляделся. Малыш при свете, и правда, оказался не таким уж и малышом, а, точнее, и вовсе не малышом: шерсть распушилась, мясистые бока повисли, а щеки торчали из-за спины. Из-за этих щёк морда у скитальца сразу перестала казаться нecчастной: котяра выглядел так, будто он устроен в жизни гораздо лучше меня. Вернулись с прогулки теща с женой и Артемом. Теща застыла в дверях. — Ба! Знакомые все лица! Вадик, и не стыдно тебе? Я не сразу понял, что теща обращается к коту. Тот как-то мгновенно скуксился, глазки его вoрoвато забегали, он cпрыгнул с моих колен и попытался пронырнуть мимо тёщи к входной двери. Но она успела его перехватить. — Вот, знакомься, — сказала теща с беглецом на руках, обращаясь ко мне. — Вадик, кот нашей соседки Михайловны, местный артист. Пристает на улице к незнакомым, изображает стрaдaния, втирается в доверие. Ест три раза в день, а в особо удачные дни и все пять. — Но он дрожал… — попытался возразить я. — О, наш Вадик ещё не то умеет. Мы видео с ним даже на Пeрвый кaнaл посылали. Вадик недовольно отвернулся, мол, наговариваете вы на меня, женщина, и попробуй докажи, начальник. — Больше одного его на улицу не отпускай, — сказала теща моей жене, кивнув на меня, — а то все соседские коты у нас на кухне окажутся. Семён и Лемур энергично кивали из-под стола…)) Автор: Олег Батлук