Оржевка,Уметского,Тамбовской.

Как и где жили Высоцкий Владимир и Марина Влади У них не было квартиры в Москве. Они не ходили вместе в магазины, не устраивали субботники и не обсуждали, какую люстру повесить в спальне. Но у них был один дом, куда Высоцкий приезжал, когда его выпускали из Советского Союза — в деревушку под Парижем, где жили птицы, рос виноград и не было ни одной прослушки. Именно этот дом стал для Высоцкого настоящим убежищем. Здесь он спал, ел багет с маслом, играл на гитаре и молчал с любимой женщиной. Здесь, по словам Влади, он «становился свободным». Дом находился не в Париже, а в деревне Ульм (Ulm) — это департамент Эсон, примерно в 25 км к югу от столицы. В разных источниках ошибочно указывается другое название коммуны (например, Gagny или Gaillon-sur-Aube), но сама Влади пишет именно: «Ульм, в Эсоне, где я купила дом» (из французского издания книги). Этот дом она купила задолго до встречи с Высоцким — ещё в конце 60-х, на гонорары от съёмок в кино. Дом был двухэтажным, старым, с черепичной кры

Папка лежала в центре стола – ровно, как по линейке. Рядом записка: «Прочитайте, когда мы уедем». Я узнала почерк Марины. Они уехали сорок минут назад. Я ещё слышала, как хлопнула подъездная дверь, – у нас в доме она хлопает с таким звуком, что на третьем этаже вздрагивают стёкла. Потом долго стояла у окна, смотрела, как их машина выезжает со двора. Алёша махнул рукой – не оборачиваясь, просто в воздух, зная, что я смотрю. Я помахала в ответ, хотя он уже не видел. А потом вернулась на кухню. И увидела папку. Плотная, синяя, с металлическими уголками. Не моя. Я сразу поняла, что не моя, – у меня таких никогда не было. Марина привезла. Специально. Я опустилась на стул и долго смотрела на записку, не разворачивая её. «Прочитайте, когда мы уедем». Не «посмотри», не «там ничего страшного» – просто прочитайте, и всё. Ровный почерк, буква «т» с засечкой, как у отличниц. Герань на подоконнике поймала солнце – все три горшка сразу, будто сговорились. Воскресенье, половина одиннадцатого, середин

— Да вы там совсем ослепли?! — Илья Сергеевич с силой бросил тяжелую перьевую ручку на стол, так что она со звоном отскочила от стеклянной столешницы. — У нас кассовый разрыв размером с торговый центр! Где деньги за третий квартал? Вера замерла у входа в кабинет, крепко сжимая пластиковую ручку швабры. В воздухе отчетливо пахло крепким кофе, нервами и чем-то терпким — директор явно пренебрегал правилами бизнес-центра, пытаясь успокоиться у открытого окна. Экран его рабочего ноутбука был развернут к двери. На нем красным цветом горели столбцы сводной таблицы. Вера машинально скользнула взглядом по цифрам. Ей хватило пяти секунд, чтобы мозг, натренированный годами серьезной практики, сложил пазл. — У вас двойные списания по субподрядам, — тихо произнесла она, делая шаг в кабинет. Резиновая подошва ее недорогих кроссовок скрипнула по паркету. Илья Сергеевич резко обернулся. Он выглядел крайне взвинченным и злым. Он смерил взглядом худую женщину в выцветшем синем халате поверх простого сви

Сначала хрустнул старый навесной замок на веранде. Звук был глухим, но в три часа ночи он показался Нине Васильевне оглушительным. Шестидесятичетырехлетняя женщина резко села на кровати, сжимая край байкового одеяла. С веранды потянуло ледяным сквозняком и душком несвежего гулянья вперемешку с дешевым табаком. Кто-то тяжело топтался у входной двери, раздраженно дергая ручку. Нина Васильевна босиком спустилась на линолеум. Дыхание совсем сбилось от волнения. Она потянулась к выключателю, но передумала — в темноте у нее было хоть какое-то преимущество. Шаря рукой по стене, она нащупала тяжелую деревянную швабру в углу коридора. Дверь жалобно скрипнула. В полосе лунного света, падавшего из окна, обрисовались два массивных силуэта. — Свети давай, — сипло скомандовал первый, стряхивая снег с ботинок. — Старуха спит поди, сейчас быстро углы проверим. Нина Васильевна перехватила древку швабры двумя руками, понимая, что против двоих здоровых мужиков она не продержится и десяти секунд. Но в тот

Грохот в сенях раздался внезапно, перекрыв даже надрывный вой февральской вьюги. Кто-то колотил в тяжелую входную дверь так, словно от этого зависела его жизнь. Я вздрогнула. Тяжелый шерстяной носок, который я вязала последние два часа, выскользнул из рук, спицы глухо звякнули об пол. На старых настенных часах с медным маятником стрелки подбирались к трем ночи. За окном бушевала такая метель, что соседских заборов не было видно — сплошная белая пелена, швыряющая в стекла пригоршни колючего снега. В такую погоду в нашей глухой деревне из дома не выходят даже за дровами. Стук повторился. Отчаянный, настойчивый. Я плотнее куталась в пуховую шаль, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Три года назад я оставила должность старшего хирурга в областном центре, продала просторную квартиру и уехала сюда, подальше от людей и городской суеты. Мой бывший муж, заведующий той самой клиникой, завел интрижку с молодой аспиранткой, а когда об этом пошли слухи, попытался сделать мое пребыва

Тяжелая спортивная сумка с глухим стуком приземлилась на лестничную площадку, едва не задев лапы рыжего кокер-спаниеля. Ричи испуганно прижал длинные уши и заскулил, прячась за ноги Ксении. Следом на кафельный пол полетел мокрый брезентовый поводок. — «Выметайся со своей псиной, дом наш!» — кричала свекровь, Инесса Львовна, нервно запахивая на груди пушистый халат. — Мой Стас завтра же подает на развод. А этот особняк Серафима Ильинична отписала любимому внуку! Я лично прослежу, чтобы духу твоего здесь больше не было! Ксения молча наклонилась, подобрала поводок и пристегнула его к ошейнику. В нос ударил резкий запах средств для пола и навязчивого парфюма свекрови. Молодая женщина не стала объяснять этой срывающейся на визг женщине, что на самом дне её сумки, между свитерами, лежит плотный пластиковый файл. С копией дарственной. Стас топтался в глубине прихожей. Он то и дело теребил ремешок дорогих часов, усердно избегая смотреть жене в глаза. — Ксюш, ну ты давай без драм, — пробормотал

Тяжелая металлическая пряжка ремня со звоном ударилась о ламинат. Следом из шкафа вылетела мятая голубая рубашка, скомканные брюки и галстук. Шпрот, крупный дворовый кот камышового окраса, сидевший на гладильной доске, недовольно дернул порванным в уличных боях ухом. Он спрыгнул на пол и брезгливо обошел разбросанные вещи, направляясь на кухню. — Где мой серый джемпер?! — раздался из недр спальни раздраженный голос Дениса. — Я опаздываю! Олеся даже не обернулась. Она стояла у мойки, оттирая жесткой губкой пригоревшую к турке кофейную гущу. Вода шумела, заглушая половину возмущений мужа, но общий посыл был ясен. — На средней полке, справа, — ровно ответила она, споласкивая руки. — Я его вчера постирала и сложила. Денис появился в проеме кухни через минуту. Лицо помятое после вчерашних посиделок в баре, под глазами залегли тени. Он натягивал тот самый джемпер, злобно дергая воротник. Заметив трущегося у миски Шпрота, он специально шагнул шире, пытаясь отпихнуть кота ногой. Шпрот глухо за

Стеклоочистители с мерным, раздражающим скрипом размазывали мокрый снег по лобовому стеклу. Игорь вел машину на автопилоте, механически переключая передачи. Полчаса назад он просто прервал встречу с поставщиками, извинился, сославшись на то, что ему стало хреново, и вышел из переговорной. Голова действительно раскалывалась. Но дело было не в давлении. Просто наступило десятое ноября — ровно два года с момента ухода жены. Два года с того самого проклятого дня, когда их семейный кроссовер попал в страшный несчастный случай на дороге за городом. Супруги не стало до приезда скорой. Десятилетний Пашка, сидевший сзади, получил тяжелые повреждения и оказался прикован к креслу на колесах. А семилетняя Вера, которая отделалась царапинами, в тот же вечер просто замолчала. Она не произнесла ни единого звука за двадцать четыре месяца. Детские специалисты разводили руками, назначали препараты, советовали подождать. Игорь справлялся с этим испытанием единственным доступным ему способом — тотальным