Блины Архип Ильич ел на только ему одному известный и понятный манер. Усевшись за столом и заложив салфетку, он на некоторое время закрывал глаза, и беззвучно что-то шептал, шевеля полными губами, словно в молитве. Если бы в этот момент кому-то по любопытству или безрассудству вздумалось бы поднести к его лицу своё ухо, как подносят ухо, ища дыхание человека, которого только хватил удар, то всё, что удалось бы расслышать, было бы обрывками непонятых слов: «…нисвая», «…мухвая» «…очная». Таким образом приученный с младенчества к порядку Архип Ильич выстраивал черед, как он сам любил выражаться, «запивонства» — обязательного порядка шедших одна за другою настоек, наливок и водок. Открывши глаза и обнаружив на тарелке перед собой первую пару ажурных блинков, которые ловко из-за спины сидящего Архипа Ильича подкидывала знающая все распорядки Прасковушка, тянулся он к запотевшему графинчику с чистой хлебной. — В первую голову, матушка моя, в первую голову! Черед у Архипа Ильича был свой, ни ...ЕщёБлины Архип Ильич ел на только ему одному известный и понятный манер. Усевшись за столом и заложив салфетку, он на некоторое время закрывал глаза, и беззвучно что-то шептал, шевеля полными губами, словно в молитве. Если бы в этот момент кому-то по любопытству или безрассудству вздумалось бы поднести к его лицу своё ухо, как подносят ухо, ища дыхание человека, которого только хватил удар, то всё, что удалось бы расслышать, было бы обрывками непонятых слов: «…нисвая», «…мухвая» «…очная». Таким образом приученный с младенчества к порядку Архип Ильич выстраивал черед, как он сам любил выражаться, «запивонства» — обязательного порядка шедших одна за другою настоек, наливок и водок. Открывши глаза и обнаружив на тарелке перед собой первую пару ажурных блинков, которые ловко из-за спины сидящего Архипа Ильича подкидывала знающая все распорядки Прасковушка, тянулся он к запотевшему графинчику с чистой хлебной. — В первую голову, матушка моя, в первую голову! Черед у Архипа Ильича был свой, ни на чей не похожий — каждый божий человек выпьет, перекрестясь, да и тянется закусить — кто икоркою, кто пирожком, а кто и моченым яблочком. Архип Ильич же поступал совсем наоборот, наизнанку. Скрутит трубкою блинок, макнет одним концом в топленое маслице, сливок жирных сверху горкой, присолит, да и отправит в рот. Прожует, крякнет от удовольствия, поколдует, дожевывая, пальцами над рюмкой, да и выпьет ее, рюмку, не оставив ни капли. Потом другой блин скатает в трубку, тоже макнет, затем положит на него севрюжьей икорки, сверху сметанки, сверху елочку укропную прижмет, да и снова в рот. Тут уже очередь анисовой со льда. Прасковушка тут же подложит со стопки, не с самого верха, а выбрав из середины — погорячее. После — третий блин — уже «конвертиком заказным». Запечатает, загнув края. В середине окажется: сметанка, раздавленная вилкою сардинка, немного хрена, растертого со сливками, да маринованный со свеклою лучок тончайшими мягкими перьями. Сразу же последует очередное запивонство — черёмуховая. За ней, после блинка с теплым рокфорром-пиль, следует рюмка чесночной. Потом — перерыв на сигарку и изерский шартрез. А потом все повторяется по кругу. И кругам этим счета нет. Счет ведется один — к утру сигарная коробка становится пуста. /Олег Гугунава. «Москва и алкаши».
Нам креветки не нужны. Не нужны нам Мидии. Напечём с тобой блины, - Видимо не видимо. Наедимся мы блинов И напьёмся виски. Не боимся страшных снов, Ведь весна так близко!..
Комментарии 65
Усевшись за столом и заложив салфетку, он на некоторое время закрывал глаза, и беззвучно что-то шептал, шевеля полными губами, словно в молитве.
Если бы в этот момент кому-то по любопытству или безрассудству вздумалось бы поднести к его лицу своё ухо, как подносят ухо, ища дыхание человека, которого только хватил удар, то всё, что удалось бы расслышать, было бы обрывками непонятых слов: «…нисвая», «…мухвая» «…очная».
Таким образом приученный с младенчества к порядку Архип Ильич выстраивал черед, как он сам любил выражаться, «запивонства» — обязательного порядка шедших одна за другою настоек, наливок и водок.
Открывши глаза и обнаружив на тарелке перед собой первую пару ажурных блинков, которые ловко из-за спины сидящего Архипа Ильича подкидывала знающая все распорядки Прасковушка, тянулся он к запотевшему графинчику с чистой хлебной.
— В первую голову, матушка моя, в первую голову!
Черед у Архипа Ильича был свой, ни ...ЕщёБлины Архип Ильич ел на только ему одному известный и понятный манер.
Усевшись за столом и заложив салфетку, он на некоторое время закрывал глаза, и беззвучно что-то шептал, шевеля полными губами, словно в молитве.
Если бы в этот момент кому-то по любопытству или безрассудству вздумалось бы поднести к его лицу своё ухо, как подносят ухо, ища дыхание человека, которого только хватил удар, то всё, что удалось бы расслышать, было бы обрывками непонятых слов: «…нисвая», «…мухвая» «…очная».
Таким образом приученный с младенчества к порядку Архип Ильич выстраивал черед, как он сам любил выражаться, «запивонства» — обязательного порядка шедших одна за другою настоек, наливок и водок.
Открывши глаза и обнаружив на тарелке перед собой первую пару ажурных блинков, которые ловко из-за спины сидящего Архипа Ильича подкидывала знающая все распорядки Прасковушка, тянулся он к запотевшему графинчику с чистой хлебной.
— В первую голову, матушка моя, в первую голову!
Черед у Архипа Ильича был свой, ни на чей не похожий — каждый божий человек выпьет, перекрестясь, да и тянется закусить — кто икоркою, кто пирожком, а кто и моченым яблочком. Архип Ильич же поступал совсем наоборот, наизнанку.
Скрутит трубкою блинок, макнет одним концом в топленое маслице, сливок жирных сверху горкой, присолит, да и отправит в рот. Прожует, крякнет от удовольствия, поколдует, дожевывая, пальцами над рюмкой, да и выпьет ее, рюмку, не оставив ни капли.
Потом другой блин скатает в трубку, тоже макнет, затем положит на него севрюжьей икорки, сверху сметанки, сверху елочку укропную прижмет, да и снова в рот. Тут уже очередь анисовой со льда.
Прасковушка тут же подложит со стопки, не с самого верха, а выбрав из середины — погорячее.
После — третий блин — уже «конвертиком заказным». Запечатает, загнув края. В середине окажется: сметанка, раздавленная вилкою сардинка, немного хрена, растертого со сливками, да маринованный со свеклою лучок тончайшими мягкими перьями.
Сразу же последует очередное запивонство — черёмуховая.
За ней, после блинка с теплым рокфорром-пиль, следует рюмка чесночной.
Потом — перерыв на сигарку и изерский шартрез.
А потом все повторяется по кругу. И кругам этим счета нет. Счет ведется один — к утру сигарная коробка становится пуста.
/Олег Гугунава. «Москва и алкаши».
Не нужны нам Мидии.
Напечём с тобой блины, -
Видимо не видимо.
Наедимся мы блинов
И напьёмся виски.
Не боимся страшных снов,
Ведь весна так близко!..