ЕЛЕНА ПАВЛОВНА, ОТКРОЙТЕ!

МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ОН У ВАС! ВЕСЬ ПОДЪЕЗД СТОНЕТ! ОН ВЧЕРА У ПЕТРОВЫХ КОЛЯСКУ ДЕТСКУЮ УКРАЛ, ЧТОБЫ НА ДОЗУ ХВАТИЛО! СКОЛЬКО МОЖНО ЕГО ПОКРЫВАТЬ?! ВЫ ЖЕ УВАЖАЕМЫЙ ЧЕЛОВЕК, УЧИТЕЛЬНИЦА МУЗЫКИ, А ПРЕВРАТИЛИ КВАРТИРУ В ПРИТОН!
Елена Павловна стояла у двери, прижавшись спиной к холодному дерматину. Сердце колотилось где-то в горле, перебивая стук кулаков снаружи.
Ей было шестьдесят три. Всю жизнь — с прямой спиной, с нотной папкой под мышкой, с запахом «Красной Москвы».
А теперь она стояла в стоптанных тапочках и дрожала.
— Тише... — шептала она вглубь коридора. — Кирюша, тише. Они уйдут.
Из комнаты вышел Кирилл. Ему было двадцать семь.
Худой, дёрганый, с красивым, но каким-то стёртым лицом, словно карандашный набросок, по которому прошлись ластиком.
— Баб Лен, дай денег, — сказал он, не обращая внимания на крики за дверью. — Мне надо. Трубы горят. Я отдам. Я концерт дам, заработаю. Ты же знаешь, я гений.
Елена Павловна посмотрела на свои руки. На пальцах не было колец. Последнее, обручальное кольцо покойного мужа, ушло в ломбард неделю назад.
— Кирюша, нет больше. Всё кончилось. В холодильнике только крупа.
— Врёшь! — его лицо исказилось. — У тебя «гробовые» есть! На книжке! Я знаю! Дай карту!
Она нашла его полгода назад.
Кирилл был её лучшим учеником. Пятнадцать лет назад.
Маленький мальчик с абсолютным слухом и удивительно гибкими пальцами.
«Второй Моцарт», — говорила она его родителям. — «Берегите эти руки».
Родители не уберегли. Они развелись, спились, и Кирилл оказался на улице.
Елена Павловна встретила его в переходе. Он играл на расстроенной гитаре что-то из «Нирваны», грязный, обросший.
Но она узнала эти руки.
Её сердце сжалось.
«Мой мальчик. Мой талант. Пропадает».
Она привела его домой. Отмыла. Накормила. Посадила за своё старинное немецкое фортепиано.
Он коснулся клавиш. И заиграл Рахманинова. С ошибками, с фальшью, но с такой дикой, надрывной тоской, что Елена Павловна заплакала.
— Живи здесь, Кирюша, — сказала она. — Мы тебя вытащим. Ты поступишь в консерваторию. Нельзя такой дар в землю зарывать.
Она придумала себе миссию. Спасти Гения.
Она не хотела видеть, что Гений давно превратился в Наркомана.
Сначала всё было неплохо. Кирилл ел, спал, иногда играл.
Елена Павловна расцвела. У неё появилась цель. Она готовила ему котлеты, покупала витамины, штопала его носки. Она чувствовала себя матерью, которой никогда не была.
Потом началось.
Пропали серебряные ложки.
Кирилл плакал, валялся в ногах: «Простите! Бес попутал! Старые долги! Меня убьют, если не отдам!».
Она простила. Выкупила ложки.
Потом пропал её ноутбук, с которого она вела онлайн-уроки.
«Кирюша, как же так?» — плакала она.
«Я новый куплю! Я вот-вот устроюсь в ресторан пианистом!».
Соседи начали коситься. Потом — открыто ругаться. К ней стали ходить странные личности. В квартире появился тяжёлый, сладковатый запах.
Но Елена Павловна держала оборону.
— Он болен, — говорила она подруге по телефону. — Душа у него изранена. Ему тепло нужно, а вы все — коршуны. Талант требует жертв.
Она врала себе. Она знала правду. Но признать правду — значило признать, что она не Спасительница, а просто одинокая старая дура, которую использует циничный наркоман.
А одиночество было страшнее воровства.
В тот день, когда соседи ломились в дверь, Кирилл не получил денег.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Елена Павловна сползла по стене. У неё сильно болело сердце.
«Ничего, — думала она. — Он перебесится и вернётся. Ему некуда идти».
Он вернулся ночью.
Она услышала звук ключа в замке.
— Кирюша? — позвала она из спальни. — Суп на плите...
Тишина.
Потом — тяжёлые шаги. Шорох. Звук передвигаемой мебели.
Она встала, накинула халат.
В гостиной горел свет.
Кирилл был не один. С ним были двое — мрачные типы в капюшонах.
Они выносили фортепиано.
Её старинный немецкий инструмент. Её душу. То, за чем она сидела сорок лет. То, на чём когда-то играл маленький «Моцарт».
— Что вы делаете?! — закричала она, бросаясь к инструменту. — Не смейте! Это память! Это моя жизнь!
Кирилл оттолкнул её. Легко, как сухую ветку.
Елена Павловна упала, ударившись плечом о косяк.
— Заткнись, бабка, — сказал он. Голос был чужой, стеклянный. — Мне плевать на твою память. Мне бабки нужны. Сейчас.
Она лежала на полу и смотрела, как её «сын» и «гений» помогает грузчикам вытаскивать лакированный корпус. Инструмент жалобно дзенькнул, задев дверной проём. Словно вскрикнул перед смертью.
— Кирилл... — прошептал она. — Как же ты играть будешь?
Он обернулся в дверях.
В его глазах не было ни стыда, ни Рахманинова. Только чёрная, выжженная пустота.
— Да пошла ты со своей музыкой. Я никогда её не любил. Я играть научился, только чтобы мать не била. А ты... ты просто удобная лохушка.
Дверь захлопнулась.
В квартире стало тихо и гулко. Без пианино комната казалась огромной и мёртвой, как склеп.
Прошло три месяца.
Елена Павловна живёт одна.
Она сменила замки.
Она больше не даёт уроков — инструмента нет, а купить новый не на что. Да и руки у неё теперь дрожат, артрит обострился на нервной почве.
Она ходит в церковь. Не молиться, а просто сидеть в тишине.
Недавно ей позвонили из полиции.
— Задержан гражданин Волков Кирилл Андреевич. При нём найден паспорт на ваше имя. Вы кем ему приходитесь?
Елена Павловна молчала долгую минуту.
Она вспомнила его пальцы на клавишах. Вспомнила, как он ел её котлеты. И как он толкнул её, чтобы продать её жизнь за дозу.
— Никем, — сказала она твёрдо. — Я его не знаю. Это ошибка.
Она положила трубку.
Подошла к пустому месту у стены, где раньше стояло пианино. Там на обоях остался светлый прямоугольник — след от инструмента.
Она провела рукой по этому следу.
Она поняла, что в тот вечер вынесли не пианино.
В тот вечер вынесли её иллюзию.
Иллюзию того, что любовь может спасти того, кто выбрал тьму.
Оказалось, что иногда любовь — это просто корм для чудовища. И если вовремя не перестать кормить, чудовище сожрёт и тебя.
Мораль:
Не путайте талант с душевными качествами. Человек может божественно играть на скрипке, писать гениальные картины и при этом быть абсолютно гнилым внутри. Синдром спасателя — опасная вещь. Пытаясь вытащить утопающего, который не хочет спасаться, вы рискуете только одним — пойти на дно вместе с ним. Иногда милосердие должно быть с кулаками, а дверь — закрытой на два оборота.
А вы верите, что любовь и забота могут исправить любого человека, или есть черта, за которой возврата нет?