Дотянуться до звезды

Антонина выбрала воскресенье. Потом она сама не могла объяснить — почему именно воскресенье. Может, потому что в воскресенье Павел был дома, никуда не торопился, сидел с газетой и кружкой чая. Может, потому что она больше двадцати лет репетировала этот разговор и больше не могла держать его внутри — он занял уже всё место, вытеснил всё остальное. Ей было шестьдесят два. Ему — шестьдесят пять. Они прожили вместе сорок один год, вырастили двух сыновей, дождались трёх внуков. Павел незадолго до этого вышел на пенсию, стал ездить на рыбалку по субботам, начал что-то мастерить в гараже. Жизнь, казалось, устоялась. Антонина налила себе чаю, поставила кружку на стол и сказала: — Паш, мне нужно тебе кое-что сказать. Он поднял голову от газеты. Больше двадцати лет назад Это случилось в начале двухтысячных. Павел тогда мотался на вахты — строили объект в Сибири, деньги были нужны, оба сына ещё школьниками. Дома он появлялся раз в два месяца, усталый, молчаливый, с руками, въевшимися в кожу машин

Николай работал в кузне с шестнадцати лет. Не потому что не было выбора — был. Отец предлагал помочь с техникумом, мать хотела видеть его бухгалтером. Но Колька с детства любил металл. Из его рук выходили подковы, петли для ворот, кованые решётки и перила, которые заказывали дачники и местные предприниматели. В двадцать пять он уже держал собственную мастерскую на краю посёлка — обрастал клиентами через сарафанное радио. Соседи говорили: «Золотые руки у Николая». Матери сватали ему дочерей. Он вежливо уходил от разговора. Маша жила через три дома. Дочь местного фельдшера, спокойная, русоволосая, с привычкой щурить глаза, когда смеётся. Они дружили с детства — вместе гоняли на велосипедах, вместе сдавали ЕГЭ, вместе встречали Новый год на площади перед администрацией. Маша уехала учиться на агронома. Вернулась — молчаливая, повзрослевшая, с дипломом и планами. Устроилась в местное хозяйство, взяла в аренду небольшой участок, начала выращивать узколистную лаванду и лекарственные травы —

— Вы вообще знаете, что такое предохраняться? Этот вопрос я слышу примерно с рождения третьего ребёнка. Иногда его задают напрямую, иногда оборачивают в заботливую упаковку: «Ну как вы справляетесь?» или «Бедная, у тебя же совсем нет времени на себя». Иногда просто молча считают детей и смотрят так, будто я только что призналась в чём-то постыдном. Меня зовут Оля. Моему мужу Андрею тридцать восемь, мне тридцать пять. У нас четверо детей: Даша — двенадцать лет, Митя — девять, Соня — шесть, и Ваня, которому в мае исполнится три. А ещё я сейчас беременна. Пятым. И мы планируем шестого. Прежде чем вы спросите — да, мы умеем считать. Как это выглядит изнутри Наша квартира — три комнаты, ипотека ещё на двенадцать лет. Машина — большой подержанный минивэн, специально взяли такой, чтобы помещались все. На красную рыбу и несезонные фрукты денег нет. Едим курицу, крупы, супы, макароны, летом — то, что даёт огород у бабушки в деревне. Пицца и роллы — только по праздникам, и дети их ждут как событ

Галина Петровна позвонила в среду вечером. Голос у неё был мягкий, почти виноватый — верный признак того, что разговор закончится чем-то, о чём я пожалею. — Раечка, деточка, — пропела она. — Я тут подумала. У меня же в субботу день рождения. Семьдесят лет — это дата. Мы бы собрались на твоей даче. Тихонько, по-семейному. Шашлычок, чай, природа. Я, Раиса, стояла у окна и смотрела на вечерние крыши. Мне сорок восемь. За двадцать два года брака с Олегом я выработала особый навык — переводить свекровино «тихонько» на нормальный язык. — Сколько человек? — спросила я. — Ну... наши, и немножко родни. Двоюродная сестра из Пензы с детьми. Племянник Костик — ты его помнишь, он такой рослый. И Зиночка приедет, это наша дальняя родственница, очень приятная женщина. — Итого? — Ну... человек пятнадцать, не больше. Я помолчала секунду. — Хорошо, Галина Петровна. Это была моя ошибка. В пятницу я поехала на дачу готовиться. Затопила баню, замочила мясо, прополола грядки, расставила раскладные столы. Да

Тамара Николаевна появлялась у нас по вторникам и пятницам с такой же неотвратимостью, как квитанция за коммунальные услуги. Приходила всегда с пакетом — там непременно лежало что-то символически дешёвое: пучок петрушки, пачка серого печенья, кефир. Как будто она приносила не продукты, а наглядные пособия на тему «вот как надо экономить». Я, Людмила, работала бухгалтером двадцать восемь лет. Потом завод закрылся — тот самый, где я знала каждую статью расходов, каждую накладную, каждый рубль. Уволили в феврале. По сокращению. С хорошей характеристикой и двухмесячным пособием, которое таяло с пугающей скоростью. Муж мой, Пётр, работал на стройке прорабом. Мужик неплохой, добросовестный. Только с мамой у него была одна беда: он её слушал. Всегда. Как в детстве слушают старшего, который знает лучше. — Людочка, а ты сегодня чем занималась? — спросила Тамара Николаевна однажды в пятницу, расставляя принесённое по нашим полкам и краем глаза пересчитывая содержимое холодильника. — Рассылала ре

Борщ я варила молча. Это был особенный сорт молчания — не обиженный и не усталый, а такой, в котором помещается ровно год жизни. Триста шестьдесят пять дней, когда на кухне с утра пахло не свежим кофе мужа, спешащего на работу, а разогретыми вчерашними макаронами, которые он ел в одиннадцать, лениво листая что-то в телефоне. Мужа моего зовут Сергей Владимирович Тихонов. Пятьдесят один год. Бывший инженер-технолог. А ныне — «человек в поиске». Уволился он красиво. Пришёл домой с прямой спиной и заявил, что работать на самодуров больше не намерен, что его опыт стоит куда дороже, чем ему платили, и что он возьмёт паузу — «осмотреться на рынке». Я тогда не возражала. Подумала: ну, месяц-другой. Мало ли как бывает. Рынок осматривался долго. Наша дочь Ксюша, двадцати трёх лет, занималась тем, что писала курсовую. Которую, по её словам, должна была сдать «вот-вот уже скоро». Это «скоро» длилось с сентября. На дворе стоял май. — Ма, а у нас есть сметана? — она зашла на кухню в пижаме с единоро

Тётя Зина умерла тихо — как и жила. Ни скандалов, ни обид, ни длинных прощальных речей. Просто позвонила соседка Нюра и сообщила голосом, каким обычно говорят о сломанной микроволновке: «Валентина Михайловна, ваша тётя Зинаида Борисовна скончалась сегодня ночью. Скорая приезжала, но уже не успела». Валентина Михайловна — то есть я — в тот момент стояла посреди кухни в байковом халате и смотрела, как выкипает молоко. Мы не были особенно близки. Раз в год — на Новый год, реже — на дни рождения. Тётка была женщиной суровой, бездетной, с характером как у советского сейфа: снаружи холодная, изнутри — всё самое ценное. Жила одна на Щёлковской, в двушке, которую получила ещё при Горбачёве за сорок лет работы на оборонном заводе. Завещание огласили через неделю. Квартира — мне. Муж мой, Григорий, узнал об этом за ужином. Я рассказала коротко, между борщом и котлетами. Он отложил вилку. Помолчал. И я отчётливо услышала, как в его голове что-то щёлкнуло — точно как в старом будильнике, когда зав