Кофейные романы Айгуль Галиакберовой

Не хочу и не буду!

В Телеграм как-то писала, что я не умею и не хочу печь блины. Помнится мне тогда накидали разные лёгкие рецепты, по которым блины не могут не получиться.
Но у моего категоричного нежелания печь блины другие корни. Рассказываю.
Во-первых, я действительно не люблю их печь. Мне кажется, что это ужас как долго надо стоять у плиты. Меня напрягает выпекание каждого блина, кажется, как будто это невероятно долгий процесс. По темпераменту мне ближе оладьи: плюх-плюх на сковородку по 5-7шт. и красота!
Во-вторых, я равнодушна к ним, как к блюду. Я очень редко хочу именно блинов. Моё желание, как правило, удовлетворяется тем, что я ем блины в гостях. У мамы, например. И могу заказать в кафе. Мне этого более, чем достаточно.
Но сейчас я не хочу их печь по другой причине.

Полгода без алкоголя. Как оно там?

В Телеграм я уже много раз говорила, что приняла решение год не употреблять алкоголь. Здесь упомянула вскользь, но всё же расскажу что и как.
В целом, можно обозначить одним словом — нормально.
Началось всё с того, что я решила месяц не пить. Этот месяц пришёлся на мой день рождения, некоторые говорили: «может после ДР?», я пожимала плечами: «А какая разница?»
Месяц протестировала, мне понравилось и в голове засела мысль повторить эксперимент, но на более длительный срок. Вот со сроком я и не могла определиться. Ещё месяц — мало. Два — ну как-то тоже ни о чём. Полгода — хм, уже вспоминаются события, которые неминуемо произойдут: Новый год, дни рождения и .т.д.
А потом решила — пусть будет год!
Первым испытанием был корпоратив на природе, с шашлычком и коньячком. Было небольшое сожаление, что коньячка у меня не будет. Но это прям очень мимолётное сожаление. Коллега несколько раз за вечер сказал: «Ребята, мы не то пьём! У нас Айгуль с нулёвки торкает сильнее». Потому что для веселья мне алкоголь не нужен. Я и трезвая хохочу, танцую, прикалываюсь. А ещё в тот день я от души накаталась на сапборде.
А дальше всё было просто. Просто не пью и всё. В самом начале я пила безалкогольное пиво. Первые два-три глотка, прям ВАУ, классно! А потом всё равно. Это срабатывают паттерны, привычки и т.д.

Пока день не разлучит нас

– К этим никого не подселяй, – я зашёл в наше с напарником купе.
Вениамин удивлённо поднял на меня глаза.
– Просто не надо, – коротко пояснил я. – Размещай в других.
– Родион Викторович, ну ведь тогда и уборки больше будет.
– Ничего страшного, приберёмся. Пассажиров не так уж и много, скорее всего, и на других станциях сядет мало. Поверь моему опыту.
Напарник только вздохнул. Спорить со мной не станет – молод ещё. Это я работаю на железной дороге вот уже почти три десятка, а он без году неделя.
Ночью, когда последние пассажиры нашего вагона угомонились, завершили ритуалы, я ещё раз прошёлся по вагону, проверил всё ли в порядке. Проходя мимо четвёртого купе, невольно улыбнулся, вспоминая, как они засветились, когда я сказал им, что никого к ним не подселю.
«Эта ночь ваша, пока день не разлучит вас» – сказал я им, закрывая дверь. Они обрадовались, но уже в следующую секунду я для них не существовал. Они видели только друг друга.
«Совсем как мы тогда» – думал я, лёжа ночью на своём месте. И под мерный стук колёс переместился в прошлое.
Мне было двадцать пять, когда я из Просницы, что в Кировской области поехал в Кисловодск. Как сейчас помню, что на улицах бушевал лютый февраль, про который мой дед говорил: со времён царя Гороха такого не было.
Красная нить термометра замерла на отметке −28 и не желала подниматься хотя бы на два-три градуса выше. Ветер нещадно дул неделю к ряду. Пригоршнями швырял людям в лицо снег. И не мягкий, пушистый, а колючий, словно и не снег вовсе, а десяток канцелярских кнопок. Люди закутывались в шарфы и шали по самые глаза, поднимали воротники и становились похожими на кокон. По возможности старались не выходить на улицу, кто мог, оставлял детей дома. А если отсидеться не получалось, то оттягивали момент выхода до последнего, словно это могло спасти. Нет, в тот февраль ничего не спасало от свирепого холода.
Позже я думал, не был ли февраль моим сообщником? Ведь как ещё объяснить, что всегда полные вагоны поездов вдруг оказались практически пустыми. Пустой была и сама железнодорожная станция. И как позже сказал проводник: в самом Кирове почти нет людей на вокзале.
В Кисловодске жила моя тётя. Была она незамужней, и ей срочно потребовалась помощь с ремонтом. На семейном совете было решено отправить меня. Тем более, на тот момент я находился в отпуске. Мама тут же собрала посылку для сестры: две огромных сумки, поднять которые даже мне, двадцатипятилетнему мужчине, было сложно. Спасали толстые варежки, благодаря которым ручки сумки не впивались в пальцы. Я был уверен, что от тётки вернусь с не менее тяжёлой поклажей.
В купе я был один, чему обрадовался – если и будут попутчики, то уж лучше завтра, когда рассветёт. А сейчас на улице темно – самое время спать под мерный стук колёс. Я расстелил постель на нижней полке, переоделся в трико и вытянулся на постели. Достал книгу, решив почитать, пока не сморит сон.
На следующей станции – в Зуевке – двери моего купе открылись и вошла она. За её спиной стоял щуплый мальчишка, держа в руках чемодан и дорожную сумку.
– Коля, положи вон туда, – она показала на нижнюю полку напротив меня. – И беги. Поезд стоит всего две минуты.
Она быстро поцеловала мальчишку в щёку, встала у окна напротив купе и стала махать кому-то в окно. Я смотрел на её спину в тёмном пальто и не знал, радоваться ли мне такой попутчице.
Поезд тронулся, и она вошла в купе, наполнив его не только своим присутствием и ещё слегка морозным воздухом, но и тонким ароматом духов.
– Здравствуйте, – сказала она нараспев.
Даже сейчас я помню её голос, спокойный, уверенный и отчего-то показавшимся мне прохладным. Нет, я никогда не был мастером описывать чужую внешность, типаж. Я и цвет волос-то не всегда замечал. Возможно, всё, что я помню – только плод моего воображения, умноженный на воспоминания. Поди разбери сейчас, по прошествии трёх десятков лет.
Я ответил на её приветствие и вновь уткнулся в книгу, хотя сам краем глаза рассматривал попутчицу.
Молодая. Лет двадцать от силы. Вот она повесила пальто на крючок (я отметил, что пальто на ней было дорогое), на верхнюю полку положила меховую шапку. Рядом с ней небольшую дамскую сумочку. На ней было тёплое платье. Моя практичная мама ни за что не надела бы такое платье в дорогу. Белое, в крупную клетку. Волосы заплетены в косу, обёрнутые вокруг головы в мудрёный жгут. Мне, как мужчине, сложно объяснить словами, как всё это называется.
Я видел, что девушка явно из обеспеченной семьи. Прямая осанка и то, как она уверенно держалась тоже говорили об этом.
– Вы не выйдете, я переоденусь? – спросила она тем же ровным с едва заметной холодцой, голосом.
– Да, конечно! – я тут же вскочил и вышел из купе, щёлкнув замком.
Спустя несколько минут она выглянула из дверей, показав, что можно входить. Теперь на ней было зелёное платье до колен. От самого ворота до низа поблёскивали белые пуговицы. Я никогда не обращал внимания на одежду и запомнил только потому, что внешний вид моей попутчицы отличался от людей из моего круга общения. Жгут на голове она распустила и теперь на спине лежала чёрная коса.
Я сел на своё место. Хотелось перекусить, но при этой обеспеченной девушке было как-то неловко доставать яйца и хлеб с маслом, которыми снабдила меня мама. Но она спросила:
– Вы не знаете есть ли у проводника чай?
– Конечно! – тут же ответил я.
– Тогда я схожу за чаем, – и она вышла. Подол её платья так приятно зашелестел.
Через несколько минут она вернулась, и тогда уже я вышел за чаем.
– Вы не были в вагоне-ресторане? – спросила девушка.
Я помотал головой:
– Меня мама снабдила едой, до самого Кисловодска, – пошутил я.
– Поделитесь? – вот так запросто спросила она и моего стеснения будто и не бывало.
Я достал всё, что у меня было: яйца, хлеб с маслом, пирожки с повидлом и шаньгу с картошкой, домашнее печенье и даже варёную курицу. Мама настаивала, чтобы я съел её в первую очередь, иначе может испортиться.
– Угощайтесь!
Девушка улыбнулась и принялась есть. Неспешно, аккуратно. Но не было в её движениях жеманства и кокетства. Они были естественны и очень красивы. Я любовался.
– Как вас зовут? – спросил я.
– Инга. А вас?
– Родион, но мне привычнее Родя.
– Ты далеко едешь? – спросила Инга, переходя на ты.
– До Кисловодска. А ты где сходишь? – я тоже решил, что «выкать» дальше нет смысла.
– В Казани. Так что нам с тобой до обеда вместе ехать.
– Я рад, – искренне ответил я.
Отчего-то мне было легко в компании Инги, хотя мы знакомы всего пять минут, а увидел я её немногим раньше – двадцать минут назад. Позже я много раз убеждался – с теми, с кем легко с первой минуты и дальше будет хорошо. Ей было двадцать и эта юность, свежесть, непорочность сквозили во всём. Движениях, словах, заливистом смехе.
Мы легко расправились с курицей, я пошёл к проводнику за новой порцией чая. За окном была непроглядная темень, в купе полумрак. Поезд пролетал полустанки, деревни. Где-то в домах спали люди, в трубах выл ветер. А я стоял перед дверью купе и чувствовал, как что-то важное происходит в это самое мгновение.
Она повернула голову к двери, когда я заходил, и сколько бы лет не прошло, я буду помнить так, как она выглядела в эту секунду. Тело едва заметно покачивалось синхронно с движением поезда. Глаза искрятся смехом и отблесками тусклой лампы. Одновременно с этим в них читается вековая мудрость и тоска. Белая кожа словно светится изнутри, хочется узнать какая она на ощупь, провести пальцем по шее, спустить платье на плечо (дальше моя фантазия идти не рисковала). Губы чуть приоткрыты и видны ровные жемчужные зубки.

Отчим

— Дениска, — позвала мать, не отрываясь от своего занятия.
Она помешивала большой деревянной ложкой что-то невероятно аппетитное, шкварчащее, пахнущее чесноком и приправами.
— М-м-м? — вопросительно ответил сын, проглотив слюну.
— У Алексея Иваныча опухоль нашли.
— Да? — только и ответил мужчина. — Скоро там у тебя? Я уже слюной истекаю.
— Выключила, пусть постоит под крышкой пять минут.
Женщина отошла от плиты и принялась накрывать на стол. Достала хлеб из старой деревянной хлебницы. Положила на такую же старую разделочную доску, и отрезая щедрые куски, уложила их в плетëную корзиночку. Потом настала очередь огурцов, помидор и перца, которые она тоже нарезала на этой доске, предварительно стряхнув с неё крошки.
Мужчина наблюдал за тем, как она ополоснула разделочную доску и повесила на крючок возле раковины. «Как же они прирастают к этому старью! — подумал он. — Ведь на Новый год дарили ей набор хороших разделочных досок и какой-то другой кухонной утвари, а она всё этим барахлом пользуется...» Но вслух он ничего не сказал — бесполезно. Ответ один: послужит ещё.
Раньше Дениса это злило. Ну зачем, зачем, скажите на милость, пользоваться старым, если есть новое, красивое, современное? Но, перешагнув сорокалетний рубеж, успокоился. Принял тот факт, что мать другая. Другое поколение, выросшее в дефиците. Это сейчас, если у жены порвались колготки, она моментально их выкидывает. А раньше заклеивали стрелку, чтобы дальше не пошла. Штопали и искали другие способы вдохнуть в вещь вторую жизнь. Если уж совсем вариантов не было, то складывали в них лук или придумывали что-то другое.
Они поколение бережливых. И не потому, что жадные, а потому что жизнь к этому приучила. А его, Дениса, современники, поколение потребителей. Правда, и у них проскальзывает эта бережливость, порой фанатичная.
А вот уже у их детей — нет. Они не цепляются за материальное, потому что всего вдосталь. Если, конечно, речь не идёт о чём-то дорогущем, как Айфон. Да и их многие не ценят... Знают, что игрушка дорогая, но каким трудом досталась, не задумываются.
Наконец, мать поставила перед ним дымящуюся тарелку овощного рагу с хрустящей картошечкой и румяными кусочками курицы. Денис тут же взял вилку и принялся есть.
Мать ещё посуетилась у плиты, закрывая крышку, протирая со столешницы капельки соуса, и тоже села за стол.
— У Алексея Иваныча опухоль нашли... — повторила она, зная особенность сына не реагировать сразу.
Знала, что он всё слышит, но не сразу скажет, что думает. А может, вовсе не скажет, так молча и переварит.
— Видела его на днях в поликлинике. По нему и не скажешь вроде такой же... Но, говорит, химиотерапию ещё не проходил. Пока решают, нужна ли.
Денис молча жевал, стараясь не торопиться. Приходились прилагать усилия — очень уж вкусным было мамино рагу. Как хорошо бы Люда ни готовила, но есть блюда, которые он любит только в исполнении матери. Бабушка называла это «жаркуя», видимо, переиначив слово «жаркое».
— Вот ведь как... Никого не щадит эта проклятущая опухоль. Хоть бы уж прошло всё у него. Говорит, ещё не запущено. Вовремя обнаружили...
— Ага...
Денис обтëр тарелку хлебным мякишем и с удовольствием съел.
— Это ведь он хлебницу делал? — спросил он вдруг, указав подбородком.
— Он... Руки золотые у него были... Да тьфу ты! Почему же были? И сейчас есть! Чего это я? Видал бы ты, как он в доме всё обустроил...
— Понятно...
Денис пробыл у матери ещё полчаса и засобирался домой, взяв с неё обещание тяжёлые вёдра, не таскать — он приедет завтра, и сам польёт огород. Мать вышла провожать его. Выйдя за ворота, мужчина бросил взгляд на скамейку справа от ворот. Уж который десяток лет стоит, а только сейчас Денис подумал, что и её ведь смастерил Алексей Иваныч.

Как Семён жену на чистую воду выводил

О том, что жена решила с ним развестись Семён понял сразу, как только увидел её с новой причёской. Всю жизнь ходила с волосами ниже плеч, а тут р-р-раз и постриглась коротко. Да ещё и покрасилась! А это верный знак — жди перемен.
У друга Коляна тоже всё с этого началось. Сперва жена на маникюр ходить начала, потом на массаж, а потом и вовсе ушла от него. Ну Колян-то известный охламон, он в их компании самый неблагонадёжный. И денег у него не займёшь, и с работой вечно не ладится, и выпить лишку может. Поэтому Колянову жену он даже понимал немного, хотя из солидарности сочувствовал больше другу.
Но что Люба может с ним так поступить он никак не ожидал...
Нет, эта причёска ей определённо к лицу, и цвет удачный, освежает, что ли, молодит. Только то, что вся эта красота предназначалась другому, Семёна злило. Вот так засыпаешь четверть века под одним одеялом, а потом тебя списывают как устаревший слесарный станок. Несправедливо.
Он уныло ходил по квартире и размышлял о том, что скоро придётся отсюда уйти навсегда. Как они будут делить совместно нажитое имущество он пока не знал, но что под одной крышей жить не станут однозначно. Наверное, разменять придётся. Эх, жалко-то как! Вот эту полку он сам лично прибивал. Она, конечно, здесь не к месту, гости обычно с непривычки врезаются. Это они уже машинально наклоняют голову чуть вправо, когда проходят мимо. Всё дело в том, что Люба хотела на стену кашпо повесить, ну он и вкрутил крючок. Кто же знал, что крючок не выдержит горшка и тот шваркнется на пол, попутно выдрав с собой крючок и часть стены. Так дырка и осталась, потому что место какое-то заколдованное. Он его и так и сяк замазывал, а всё равно ничего там не держится. Потому и решили там полку повесить. Логичнее было бы картину, но её не было, а лишняя полка на балконе имелась, её и повесили. Временно, естественно. Да так и оставили, даже после ремонта возвращали на прежнее место, потому как там уже какие-то вещи обжились.
Или вот его журналы, Люба ворчит, что в них уже книжные клещи поселились, настаивает, чтобы он их в макулатуру сдал, хоть на буханку заработает. А Семёну жалко: в советские годы хорошие журналы издавали, не то что сейчас — сплошная реклама. Надо будет в гараж отвезти, а то вдруг сожжёт.
По шкале жизнелюбия настроение Семёна опускалось всё ниже с каждым днём. Как любить эту жизнь, когда она на глазах рушится? Это Люба цветёт, а он чахнет. Вот сейчас задремал перед обедом и невольно услышал, как она с подружкой по телефону шепталась:
— А он мне говорит: значит, оставайся до утра. А я ему: как же я останусь-то, у меня муж дома он ничего не знает. Сейчас, говорит, сам твоему мужу позвоню и объясню. Каков наглец, а? Ха-ха-ха... Молодой и горячий потому что, всё ему быстро надо, всё одним махом решить хочет. Объясняю ему, что нельзя так нахрапом, терпения надо набраться. Хи-хи-хи...
Вот уже все вокруг знают, что у Любы любовник, да ещё молодой, и только он, законный муж, ходит в дураках. Скоро рога в дверной проём не поместятся!
Дудки! На рогоносца он не подписывался! Прямо сейчас всё и выяснит, поставит вопрос ребром и уйдёт первым, не дожидаясь, пока его выставят посмешищем. Стал глазами шарить в поисках чемодана, чтобы прямо сейчас собрать вещи. Но пока неясно её или свои. Наверное, свои — их меньше... Хотя журналы...

Декабрь

Лера была невезучей. Если она опаздывала, то нужный автобус уходил из-под носа, пыхтя и отдуваясь. И сколько бы она ни махала водителю, тот делал вид, что не замечает её. А когда она не то что не торопится, а даже ехать никуда не хочет, он стоит с гостеприимно открытыми дверями и ждёт.
А сколько раз прямо перед ней заканчивались пирожные в кафе? Покупательница прямо перед ней забирала сумочку, на которую Лера месяц смотрела и облизывалась — ждала зарплаты. Или на экзамене попадался тот один-единственный билет, который она не знала вовсе.
Вот такая она Валерия — невезучая.
Поэтому она почти не удивилась тому, что её отправили в отпуск в декабре. Начальница вызвала всех на совещание, долго говорила о каких-то директивах свыше — Лера быстро потеряла нить разговора — а потом в самом конце вдруг заявила, что всем обязательно нужно отгулять отпуск в этом году. Даже тем, кто работает всего восемь месяцев — при этих словах начальница многозначительно посмотрела на Леру взглядом, означающим «обсуждению не подлежит».
В отделе кадров Лера попыталась было отстоять свои права на идеальный, по мнению социальных сетей, отпуск — то бишь летний. Но куда ей, невезучей? Отдел кадров начала объяснять про фонд оплаты труда, о маркированных бюджетных тратах... И Лера, глядя в хмурое ноябрьское небо, рассеянно кивнула.
Но всё же природа сжалилась над ней и в первые дни начавшейся зимы засыпала город нежным, лёгким снегом. Он шёл как в сказке — три дня и три ночи. И Лере было приятно думать, что это погода негодует из-за несправедливости по отношению к ней. Это был её первый самый настоящий отпуск. Она даже не успела придумать, куда ей поехать. Летом проще — можно объехать все близлежащие города с экскурсиями, сходить в поход. А зимой... да ещё и не запланировано...
Чем занять будний день декабря? Подружки на работе — сейчас везде горячая пора: отчёт, рост продаж, повышенный спрос на всё от нижнего белья до билетов на самолёт. Украшать квартиру ещё рано — до Нового года глаз привыкнет и будет уже не интересно.
Молодого человека, с которым можно скоротать вечер и тогда днём будет не так скучно, у Леры не было. Даже удивительно, почему такая красавица одна в свои двадцать два года. Но как есть так есть, «этот член уравнения обязательно появится в жизни, но в своё время» — говорила бабушка-учитель математики. Эх, вот бы Лере её уверенность!
Девушка, поддавшись веянию социальных сетей, составила чек-лист «чем заняться в незапланированном отпуске, который вдруг выпал на декабрь». Набросала много-много идей, некоторые из которых оказались бредовыми — но в интернете говорят: пишите всё, что придёт на ум. Среди вороха ненужного найдётся идея-сокровище.
Пункты: навестить бабушку, испечь мандариновый пирог, купить подарки — Лера подчеркнула, но решила оставить на потом. А вот за мысль «прогуляться в парке, пока светло» — зацепилась.
А действительно, почему бы и нет? Ведь зимой прогулки чаще в вечернее время, потому что темнеет рано. А в выходные то лень, то неохота, то сериал увлёк.
Девушка неспешно собралась, нанесла на веки блеск — пусть будет празднично, надела смешную шапку с ушками, достала самые тёплые варежки и решительно пошла в парк делать свой отпуск радостным. Хорошо, что парк рядом — надо только перейти дорогу по подземному переходу.
Вышла на улицу и расплылась улыбке: чисто, свежо и снежок такой пушистый. Она собрала со скамейки горстку и подбросила, глядя, как тысячи крупинок блестят и разлетаются. «Ну раз уж у меня отпуск, то придётся отдыхать» — сказала она сама себе и отправилась на прогулку.