АВТО-КЛУБ

Начальник тюрьмы, взбешенный неповиновением новой сотрудницы, бросил ее в камеру к самым опасным рецидивистам, решив жестоко проучить строптивицу. Но на рассвете, когда он открыл дверь, от увиденного у него кровь застыла в жилах... 😲 Директор пенитенциарного учреждения Артем Вячеславович Суров терпеть не мог, когда подчиненные выказывали непокорство. Но неповиновение со стороны женщины, да еще и при всем персонале, приводило его в ярость. Виктория Смирнова, проработавшая в охране всего месяц, сумела вывести начальника из себя. Новая сотрудница наотрез отказалась прислуживать руководству и всегда смело отстаивала свое мнение. Хуже всего было то, что она не желала слепо выполнять приказы, которые казались ей сомнительными. В тот злополучный день Смирнова перешла все мыслимые границы. Получив прямой приказ закрыть глаза на грубейшее нарушение, она спокойно посмотрела в глаза начальнику и ледяным голосом заявила: «Я отказываюсь участвовать в ваших грязных махинациях». После этой дерзкой фразы в помещении воцарилась гробовая тишина, остальные сотрудники в страхе потупили взоры. «Что ты себе позволяешь?» — процедил начальник почти шепотом, но от этого его голос прозвучал еще более зловеще. «Я ясно дала понять, что не собираюсь покрывать ваши преступления, Артем Вячеславович», — с вызовом бросила девушка. В ту же секунду мужчина решил, что эту наглецу нужно срочно и беспощадно сломать. «Ты серьезно думала, что твое мнение здесь хоть что-то значит, Смирнова?» — хищно улыбнулся он и тут же добавил: «Ты здесь — никто, пустое место». Виктория даже не дрогнула, продолжая уверенно смотреть ему прямо в глаза. Тогда Суров, обладавший богатым опытом усмирения таких бунтарей, приблизился к ней вплотную и прошептал на ухо: «Посмотрим, сколько в тебе останется гонора после ночи в кругу отъявленных рецидивистов». Со стороны охранница казалась невозмутимой, но опытный взгляд надзирателя уловил в ее глазах едва заметные нотки паники. «Так и знал», — подумал он про себя, после чего громко приказал конвою: «Немедленно бросить ее в шестую камеру!» Охранники без колебаний выкрутили девушке руки, хотя она даже не думала сопротивляться. «Вы правда думаете, что это меня напугает?» — произнесла она уверенно, хотя сердце ее в этот момент бешено колотилось от животного ужаса. Артем Вячеславович злорадно усмехнулся и крикнул ей вслед: «До рассвета ты навсегда запомнишь, кому здесь все подчиняются!» Проходя по темным тюремным коридорам, девушка осознала всю чудовищность угрозы, но отступать было уже поздно. Шестая камера встретила новую обитательницу оглушительным лязгом массивной железной двери, которую снаружи тотчас же заперли на все засовы. В душном помещении тотчас повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Шестеро огромных уголовников, прервав свои занятия, уставились на незваную гостью, в их глазах застыл недобрый интерес... А когда утром начальник учреждения собственноручно открыл эту камеру, он просто оцепенел от увиденного... 😲 Продолжение 

«Иди пешком, раз такая умная!» — смеялся инспектор, порвав права водителя. Через минуту смеяться перестали все, увидев красную корочку — Глуши мотор. И документы сюда, живо. Тяжелая ладонь с силой припечатала рамку открытого окна моего служебного бежевого «Логана». От этого хлопка старое стекло жалобно дребезгнуло внутри двери. На часы я не смотрела, но солнце пекло так, что раскаленный пластик приборной панели обжигал пальцы. Кондиционер в этой старой машине сломался еще в мае. Я специально выбрала самую неприметную машину из гаража нашего управления — ехала с негласной проверки из соседнего района, везла на заднем сиденье папку с пухлым материалом на одного любителя брать не по чину. В салон тут же потянуло густым запахом плавящегося асфальта, придорожной пыли и едкой мяты от жевательной резинки, которой откровенно несло от стоящего рядом сотрудника ДПС. — Добрый день, — ровно произнесла я, не убирая рук с липкого от жары руля. — Причину остановки назовете? — Я тебе и причина, и следствие, — оскалился инспектор, вытирая блестящий от пота лоб рукавом форменной рубашки. На вид ему было около сорока. Лицо красное, одутловатое, под глазами залегли темные мешки. За его спиной, наискосок перекрывая мне выезд на трассу, стоял патрульный автомобиль с выключенными спецсигналами. Внутри, на пассажирском сиденье, маячил силуэт второго сотрудника. Мне сорок шесть лет. Из них двадцать я служу в управлении собственной безопасности. Наша работа — выявлять тех самых людей в погонах, которые путают государственную службу с личным бизнесом. Я привыкла считывать таких персонажей по первым же фразам, по бегающему взгляду, по характерной развязной позе. Сейчас на мне были обычные льняные брюки и простая серая футболка. Ни грамма косметики, волосы собраны в небрежный узел. Для него я была просто уставшей теткой на скромной машине. Идеальная мишень. — Документы передаем, я сказал, — инспектор нетерпеливо постучал пальцами по двери. — Права, техпаспорт. Не задерживаем. Продолжение читать тут 

После первой брачной ночи, мне позвонили из ЗАГСа и сказали что я должна срочно приехать к ним и мужу нельзя ничего говорить. Екатерина проснулась с ощущением лёгкости и счастья — минувшая ночь навсегда изменила её жизнь. Рядом мирно спал муж, и она невольно улыбнулась, осторожно поправив прядь волос, упавшую ему на лоб. В этот момент тишину комнаты разорвал резкий звонок телефона. Она взяла трубку, стараясь не разбудить супруга. Голос на том конце провода был официальным и бесстрастным: — Екатерина Дмитриевна? Вам необходимо срочно приехать в ЗАГС. Ни в коем случае не сообщайте об этом вашему мужу. Екатерина замерла. В груди зашевелилась тревога, но она лишь тихо спросила: — Что случилось? Объясните, пожалуйста… — При личной встрече, — отрезали в трубке. — Чем быстрее вы приедете, тем лучше. Положив телефон, Екатерина несколько минут сидела неподвижно, пытаясь унять дрожь в руках. Что могло произойти? Неужели какая‑то ошибка в документах? Или кто‑то подал заявление на развод без её ведома? Она не стала додумывать, быстро оделась и, оставив записку «Уехала по срочному делу, скоро вернусь», вышла из квартиры. Дорога до ЗАГСа показалась бесконечной. Екатерина то и дело поглядывала на экран телефона — не позвонил ли муж, не забеспокоился ли. В голове крутились десятки вопросов, но ни на один не находилось ответа. В ЗАГСе её провели в кабинет к сотруднице, лицо которой не выражало ничего, кроме профессиональной сдержанности. Та молча протянула Екатерине папку с документами. Девушка пробежала глазами по строкам — и кровь отхлынула от лица. В графе «семейное положение» значилось...продолжение тут... 

Соседка три года брала у меня соль, сахар и яйца «до завтра». Когда она пришла в очередной раз, её ждал сюрприз... — Галя, у тебя не найдётся немного соли? Буквально щепотка. Кристина стояла у меня на пороге в лёгком шёлковом халате, чуть наклонив голову, и улыбалась так, словно делает мне одолжение своим визитом. Ногти блестели — свежий маникюр, розовый с серебристыми искорками. Красиво, дорого, сразу видно. Я дала ей соль — примерно полстакана. Она поблагодарила, пообещала вернуть и ушла. Это было в октябре двадцать третьего года. Кристина поселилась в квартире напротив примерно за месяц до этого. Ей было около тридцати пяти, разведена, работала, как она говорила, в рекламном агентстве. Общительная, живая, с дорогим парфюмом — после неё в подъезде ещё долго держался запах. Тогда я подумала: обычная соседка. Всякое бывает, закончилась соль — не беда. Я и сама когда-то бегала к тёте Нюре за лавровым листом. Только тётя Нюра на следующий день приносила целый пакет лаврушки. А Кристина — ничего. Спустя несколько дней она снова появилась — уже за сахаром. — Галечка, одолжи стакан сахара, а? Завтра куплю и занесу. Я дала. Но обратно ничего не получила. Через неделю — три яйца. «На омлет. Утром оказалось, что закончились. Магазин ещё закрыт». Хотя магазин у нас в доме работает с семи утра, а пришла она ко мне в восемь. Но я спорить не стала. Отдала яйца. К ноябрю стало ясно: это не случайность и не стечение обстоятельств — это привычка. Два раза в неделю, а то и чаще. Сначала соль, сахар, яйца. Потом добавились лук, масло, дрожжи. Я бухгалтер по образованию, почти тридцать лет проработала в ЖЭКе. И привычка всё учитывать никуда не делась. Каждую мелочь, каждую цифру. В декабре я завела тетрадь. Самую простую, в клетку. На обложке написала: «Соседка Кристина — учёт». И начала фиксировать. «3 декабря. Соль — 200 г.» «7 декабря. Яйца — 4 шт.» «12 декабря. Сахар — 300 г.» Виктор, мой муж, заметил эту тетрадку на холодильнике. — Галя, ты что, бухгалтерию на соседку ведёшь? — Для себя записываю. — Да брось, мелочи же. Соль, яйца — копейки. Я ничего не ответила. Он не считал. А я — считала. К февралю двадцать четвёртого там уже было семнадцать записей. Общая сумма перевалила за две тысячи триста. Мелочь? Возможно. Но за всё это время Кристина ни разу — ни одного раза — не вернула даже пачку соли. И каждый раз одно и то же: «Я же верну, Галечка!» Весной ситуация стала хуже. Кристина, откровенно говоря, начала переходить границы. В марте попросила целую пачку сливочного масла — двести граммов. «Гости пришли, а намазывать нечем». Я дала. Сто сорок. Записала. В апреле — пол-литра сметаны. «На пирог, вечером занесу». Не занесла. Девяносто пять — в тетрадку. В мае — уже десяток яиц. Не три, не четыре — десять. — Свекровь приезжает, надо блины печь. В тот раз я впервые остановила её прямо на пороге и посмотрела в глаза. — Кристин, а за прошлые разы ты когда вернёшь? Она на секунду растерялась, потом наклонила голову, как обычно, и рассмеялась. — Ой, Галь, ну ты чего! Это же мелочи. Ты что, считаешь? — Считаю. — Да ладно тебе! Мы же соседки. Я тоже помогу, если что. — Чем именно? — Ну… посылку принять, цветы полить… Она забрала яйца и ушла. Ни цветы мои ни разу не полила, ни посылки за меня не принимала — я всегда дома. Я открыла тетрадь. «18 мая. Яйца — 10 шт. Около 140. Итого за май: 420». К июню сумма приблизилась к пяти тысячам. А если считать по реальным ценам — выходило почти шесть. Но больше всего меня раздражали не деньги и даже не продукты. А сам факт. Кристина могла себе это позволить. Я видела её в новом пуховике, видела пакеты из дорогих магазинов, видела, как курьеры привозят ей коробки с одеждой, косметикой, всякими мелочами. И маникюр — каждые две недели новый. С рисунками, блёстками, оттенками. Не меньше полутора тысяч за раз. А за яйцами — ко мне. За моими яйцами, которые я покупала по акции и берегла каждый десяток. Мы с Виктором жили на сорок семь тысяч в месяц — моя пенсия и его зарплата охранника. Не бедствовали, но и не разгуливали. В магазин — строго по списку, расходы — под контролем. А она приходила с идеальными ногтями и спрашивала: — Галечка, у тебя случайно не найдётся? Я перестала просто молча давать. Начала напоминать. — Кристин, ты масло брала. Когда вернёшь? — Конечно, завтра! Но «завтра» не наступало. Ни через день, ни через неделю. Зато она снова появлялась — за луковицей, за морковкой, за половиной лимона. Я записывала. Столбцы цифр росли, тетрадь толстела. Виктор говорил: «Да оставь, нервы дороже». Но он не видел её взгляда — этой лёгкой, снисходительной улыбки, будто я не человек, а бесплатный магазин у подъезда. И в какой-то момент всё это накопилось. Не яйца, не масло — нечто большее. Именно тогда и произошло то, что окончательно переполнило чашу моего терпения. Продолжение... 

Цыганку бросили в камеру к отпетым рецидивисткам. Охрана ржала в голос: «Сейчас её порвут!» Но смех застрял у них в глотке, когда она взяла за руку начальника колонии… и то что она сделала, заставило побледнеть даже стены Фургон с решётками подбрасывало на выбоинах так, что проржавевшие листы обшивки дребезжали, словно церковные колокола перед набатом. В углу, привалившись спиной к ледяному железу, сидела Василиса и смотрела в узкую щель между створками двери. Там, за двойной сеткой, тянулась бесконечная февральская равнина, перечёркнутая чёрными лентами мокрого леса, и небо висело так низко, что, казалось, вот-вот сядет прямо на крышу, придавив своей серой тяжестью. Её везли уже четвёртые сутки. Сначала этап из следственного изолятора областного центра, где она провела три месяца в одиночке, потом пересыльная тюрьма с её тошнотворным запахом карболки и хлебных крошек, потом снова дорога — теперь уже в эту, конечную точку маршрута. Женщин в машине было пятеро, но они молчали, и Василиса была благодарна за эту тишину. Она знала по опыту — тишина в таких местах никогда не длится долго. Тишина — это затишье перед бурей, и буря обязательно придёт. Фургон замедлил ход, взвизгнул тормозами, и сквозь металлический грохот пробился грубый голос конвоира: — Приехали, красавицы. Просьба не падать в обморок — пол мыть некому. Смех был плоским, дежурным, но Василиса не обиделась. Она сунула руку за пазуху и нащупала пальцами маленький холщовый мешочек на замшевом шнурке. Оберег лежал на животе, согревая кожу, хотя тело давно озябло до самых костей. Она провела по мешочку ногтем, услышала, как внутри тихо звякнули старые монеты и кусочки кварца, и что-то внутри неё успокоилось. Оберег был с ней с рождения, и пока он висел на шее, никакая беда не могла взять её по-настоящему. Ворота открывали долго, с ленцой. Василиса слышала лязг засовов, который метался между бетонными стенами, рваный лай овчарок, приказы, что отдавались многократным эхом. Потом фургон дёрнулся, въехал под низкую арку, остановился. Снаружи застучали сапоги по мокрому асфальту, дверь распахнулась, и внутрь ударил холод — такой острый, что перехватило дыхание. Василиса сощурилась, выходя на свет. Она сразу увидела вышки по углам забора, колючую проволоку, которая вилась спиралями, и длинное серое здание с редкими, похожими на амбразуры окнами. В воздухе пахло угольной золой, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым — старым горем, которое въелось в землю и не выветривалось годами. — Выходи по одному! Руки за головы, построиться в шеренгу! Василиса выполнила команду неторопливо, без суеты. Ладони замерзли, но она держала их на затылке ровно, как учили на этапе — палец к пальцу, локоть параллельно земле. Из машины вывели остальных — двух пожилых женщин с усталыми, ничего не выражающими лицами, одну тощую блондинку с затравленным взглядом и совсем молодую девчонку, которая плакала не переставая, глотая слёзы вместе с морозным воздухом. В приёмном помещении было светло и жарко от чугунных батарей, которые шипели и булькали, как живые. Василиса прищурилась, привыкая к теплу. Дежурный — майор с мясистым, заплывшим лицом — сидел за столом, перебирая бумаги. Рядом топтались два прапорщика: один приземистый, с бровями, сросшимися на переносице, другой долговязый и худой, с вечно улыбающимся ртом — улыбка эта была не доброй, а какой-то змеиной, предвещающей недоброе. — Кто такая? — спросил майор, не поднимая головы, и голос его звучал так, будто он спрашивал о чём-то незначительном, вроде погоды. — Василиса Петровна Мельникова, — ответила она спокойно, чётко выговаривая каждое слово. — Статья сто шестьдесят седьмая, часть третья. — Поджог с причинением тяжких последствий, — протянул майор, поднимая глаза. — Молодая, а уже такая злая. Давай на досмотр. Долговязый прапорщик — на бейджике значилось «Клыков» — кивнул в сторону кабинки, обитой дерматином. Василиса знала эту процедуру наизусть. Она вошла за шторку, разделась, выложила вещи на деревянную полку. Клыков стоял сбоку, делая вид, что смотрит в стену, но Василиса чувствовала его взгляд — скользкий, липкий. Женщина-инспектор в синем халате проверяла одежду, заглядывала в каждый шов, прощупывала подкладку. — Это что? — инспектор ткнула пальцем в холщовый мешочек на шее Василисы. — Оберег. — Снять. — Нельзя. Инспектор нахмурилась, повернулась к шторке. — Товарищ старший прапорщик, у неё нательный предмет. Отказывается снимать. Клыков отодвинул шторку, вошёл. Он был выше Василисы на голову, и ему пришлось наклониться, чтобы разглядеть шнурок. — Я сказал — снять. — Это не положено по закону, — Василиса смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. — Оберег при мне с рождения. Снимешь — беда придёт. Клыков усмехнулся — той самой змеиной усмешкой. Он протянул руку, чтобы схватить шнурок, но Василиса перехватила его запястье. Хватка у неё была железная, неожиданная для такой тонкой руки — кости захрустели под её пальцами. — Не трожь — сказала она тихо, почти ласково. — Я сама его отдам, если надо, начальнику. А тебе он не по чину. В кабинке повисла гробовая тишина. Клыков покраснел, дёрнул рукой, но Василиса разжала пальцы сама. Она сняла оберег через голову, положила на полку рядом с вещами. Сказала ровно: — Пиши в описи: личное имущество, холщовый мешочек. Не потеряй. Клыков сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей, но промолчал. Инспектор торопливо записала оберег в протокол, завернула его в тряпицу и убрала в пластиковый пакет, который опечатала с особым тщанием. Когда Василиса вышла из-за шторки, майор за столом уже подписывал направление. — Камера четырнадцать, отряд третий, — он бросил бумажку Клыкову. — Проводи. По коридору они шли долго — Василиса насчитала двести тридцать шагов. Пол был скользким, стены выкрашены в грязно-болотный цвет, и под ногами хлюпала какая-то жижа. За каждой дверью гудели голоса — кто-то пел блатную песню, кто-то ругался матом, кто-то плакал в голос, не стесняясь. Василиса считала шаги, запоминала повороты, мысленно рисовала карту. Клыков шёл впереди, его сапоги стучали ровно, как метроном, и этот звук гипнотизировал. — Сюда, — он толкнул тяжёлую железную дверь с замызганным глазком. В камере было душно и тесно — так тесно, что воздух казался осязаемым, густым, как кисель. Двухъярусные кровати стояли в три ряда, между ними едва можно было протиснуться боком. На нарах сидели, лежали, стояли женщины — Василиса насчитала не меньше двадцати. Все повернулись к вошедшей, и в их взглядах было то особенное, звериное любопытство, которым смотрят на нового, который может стать либо жертвой, либо хищником. — Новичок, — сказал Клыков равнодушно. — Разбирайтесь сами. Дверь захлопнулась, замок щёлкнул, и этот звук показался Василисе похожим на удар гроба. Часть вторая. Камера Василиса стояла у порога, оглядывая камеру. Она быстро считала лица — здесь было человек двадцать, может, двадцать пять. Женщины разного возраста — от совсем молодых, почти девочек, с наколками на тонких запястьях, до глубоких старух с лицами, изрезанными морщинами, как старая карта. На всех — одинаковые серые робы, на ногах — казённые тапки или разношенные ботинки. С дальней лежанки, не торопясь, спустилась женщина. Она была невысокой, но широкой в плечах, с короткой стрижкой и тяжёлым, давящим взглядом из-под нависших бровей. На её руке синела старая наколка — купола церкви, под ними череп с костями, а ниже — кривая надпись «Не тронь меня». Женщина подошла вплотную, обошла Василису кругом, разглядывая, как лошадь на ярмарке — придирчиво, оценивающе, без стеснения. — Цыганка? — спросила она негромко, и в голосе её было что-то между презрением и уважением. — Воронежская, — ответила Василиса. — А в законе кто? — Здесь я закон, — женщина усмехнулась, показав жёлтые зубы с двумя золотыми коронками. — Меня Варварой кличут. Но ты зови «Баба Варя». Поняла, цыпа? — Поняла, — кивнула Василиса. Баба Варя отошла, села на свою лежанку, кивнув на свободное место в углу, рядом с парашей — ржавым ведром, которое стояло в нише, занавешенной грязной простынёй. — Твоё пока там. Вещей нет? — Всё изъяли на досмотре. — Значит, будешь отрабатывать, чтобы вещи получить, — Баба Варя достала из-под матраса пачку «Примы», неторопливо при курила от зажигалки, которую прятала в кулаке. — У нас свои порядки, цыпа. Не московские. Сказали с тобой разобраться. Василиса прошла к угловой койке, села, не снимая ботинок. Женщины вокруг переглядывались, но молчали — никто не подошёл, не спросил, как зовут, откуда родом. Она чувствовала их взгляды — колючие, настороженные, как у собак, которые чуют запах чужака и ждут команды. Прошло около часа. За окном стемнело, в камере зажгли верхний свет… Читать далее 

Я хирург. В молодости мы с мужем хотели ребенка, я быстро забеременела. Счастье было так близко, но не случилось. Муж командировочный, и в тот день я возвращалась домой с работы одна. Маршрут не очень хороший, крайний дом, но я жила тут всю жизнь (родители купили дом и уехали туда, оставив нам квартиру) и привыкла. Двое мужчин напали со спины, я кричала что беременна, звала на помощь. Им было плевать. Из за изнасилования я потеряла не только ребенка, но и в связи с осложнениями - матку, я стала оболочкой женщины. Их не нашли, хоть я и помогла составить прекрасные фотороботы - я визуал, и у меня отличная память на лица. Шли годы. Я стала очень тяжелым морально человеком, и не могу винить мужа за то, что он ушел, расстались мирно, он счастливо женат и папа. Но женщине без мужа удочерить ребенка не дали. Я ударилась в работу. Но, видимо, карма есть. Однажды ночью...читать далее...