ЮРИЙ Калачев

Они жили на окраине. Там, где улицы — будто после войны, и асфальт давно устал держать чьи-то шаги. В их доме пахло простыми вещами — хлебом, керосином, дешёвым мылом. И трудом. Потому что отец возвращался каждый день в одинаковом виде: в серой телогрейке, в перчатках с дырками и с запахом мокрого снега. Он работал дворником. Тихо, без слов. Выходил, когда город ещё спал, — в пять утра. Возвращался, когда все уже торопились куда-то. Сын — Артём — тогда учился в девятом. Ему было пятнадцать, и это возраст, когда всё кажется важным: как ты одет, кто тебя видит, кто рядом. И он всё чаще стал просить отца: — Пап, ну не приходи за мной в школу. — А чего, я же просто… — Просто не надо. Понял? Не надо. Отец тогда кивнул. Не спорил. И с тех пор стоял у ворот чуть дальше — так, чтобы сын его не видел, но он — сына видел. Иногда он шёл сзади, по другой стороне улицы. Смотрел, как Артём смеётся с ребятами, и будто гордился — хоть издалека. В школе про отца знали все. “У него батя дворник,

Они жили на окраине. Там, где улицы — будто после войны, и асфальт давно устал держать чьи-то шаги. В их доме пахло простыми вещами — хлебом, керосином, дешёвым мылом. И трудом. Потому что отец возвращался каждый день в одинаковом виде: в серой телогрейке, в перчатках с дырками и с запахом мокрого снега. Он работал дворником. Тихо, без слов. Выходил, когда город ещё спал, — в пять утра. Возвращался, когда все уже торопились куда-то. Сын — Артём — тогда учился в девятом. Ему было пятнадцать, и это возраст, когда всё кажется важным: как ты одет, кто тебя видит, кто рядом. И он всё чаще стал просить отца: — Пап, ну не приходи за мной в школу. — А чего, я же просто… — Просто не надо. Понял? Не надо. Отец тогда кивнул. Не спорил. И с тех пор стоял у ворот чуть дальше — так, чтобы сын его не видел, но он — сына видел. Иногда он шёл сзади, по другой стороне улицы. Смотрел, как Артём смеётся с ребятами, и будто гордился — хоть издалека. В школе про отца знали все. “У него батя дворник,