Read by RedHat

Всё началось со строчки в игре. Героиня, разрываясь между взаимоисключающими решениями, подписалась в своём дневнике так: «Хлоя, Уловка-22». Я не сдержала улыбки и пробормотала себе под нос: «Ага, „Уловка-22“… Хорошо обыграно». Подруга, которая смотрела через плечо, тут же спросила: «Что хорошо-то?». Приблизив очки к переносице, стала объяснять.  «Ничего себе, — оживилась она, — здорово, когда такую связь видишь!» Именно этот момент стал последней каплей. Я подумала: а почему бы не сделать шпаргалку по литературным кодам?  Решила собирать для вас (и для себя) литературные формулы на все случаи жизни. Готовые, выверенные, отточенные фразы и аллюзии, которые заменяют собой длинные объяснения. Чтобы, встретив очередную аллюзию, мы могли просто кивнуть друг другу: «Спасибо, я в курсе».  Когда этим языком говорят даже игровые герои, грех не взять его на вооружение в полном объёме. Если кратко: шахматный пат в жизни.  Если чуть длиннее: Ситуация, где система намеренно выставляет взаи

Эта книга пришла ко мне как ответ на невысказанный вопрос. В эпоху, когда разговор о себе часто сводится к мемам про «внутренних демонов» (концепция, которая для меня так и осталась чужеродной) и лайфхакам по прокачке личности, Герман Гессе оказывается удивительно современным. Только предлагает он не готовые решения, не сражение с мифическими чудовищами, а нечто более сложное и важное: честный и мужественный диалог с самим собой. Диалог, который начинается с болезненного узнавания и заканчивается... новой постановкой вопроса. Пространство метафизической тоски. Вот он, мир Гарри. Стерильная комната, полная книг и пустых бутылок. Интеллектуально насыщенная, но эмоционально опустошённая. Как и состояние мистера Галлера. И страшно… понимать этот соблазн. Соблазн возвести свою ранимость и страдание в эстетический культ, навсегда запереться в башне из слоновой кости собственного ума. «Он никогда не считал себя исключением, свои стрелы он направлял в первую очередь в себя самого». В исто

Я долго не писала. Не потому, что не хотела, а потому что внутри всё затихло. Последние месяцы были сплошным забегом: учебники, конспекты, дедлайны. Голова настолько заполнилась чужими датами, правилами и мыслями, что своим просто не осталось места.  Я стала похожа на перегруженный жесткий диск: только сохраняла, но не могла обрабатывать.  Или на губку, которая вбирала в себя всё, пока не перестала отдавать. Не хочу говорить на автомате. Не хочу, чтобы слова, которые мы здесь разделяем, превратились в простое эхо. Чтобы снова рассказывать вам истории, нужно было… отдышаться. Поспать. Погулять. Посмотреть в окно. Дать мыслям лечь на свои полки. Мы здесь говорим о чужих историях. С головой погружаемся в выдуманные миры, разбираем героев, ищем смыслы… В этом азарте так легко забыть, что у каждого из нас есть своя собственная, нелитературная, а порой и очень запутанная глава. В моей за это время произошло слишком многое. И я в этом потоке просто потерялась. Сейчас самый тяжёлый зава

«Рассказ должен выиграть нокаутом», — писал Хулио Кортасар. И для меня «Охота на овец» — один из классических ударов в литературе. В отличие от ностальгической меланхолии «Норвежского леса», эту книгу хочется назвать интеллектуальным взрывом. Она не даёт уютно погрустить, а только и делает, что ставит под вопрос всё: реальность, личность, саму природу желания. Сюжет построен на настоящей мистификации. Начинаешь читать, ожидая почти чандлеровского детектива, а оказываешься в ловушке абсурда, где овца со звездой — не сюжетный макгаффин, а зеркало. Мне кажется, в этом и есть главная сила книги: она заставляет играть по своим правилам, где расследование преступления превращается в интроспекцию. Легенда о вселяющейся овце — не экзотический фон, а метафора того, как чужие идеи и цели подменяют нашу сущность. И я согласна с Мураками: невозможность дать однозначный ответ на вопрос «что такое Овца?» — не недостаток, а условие игры, в которую читатель вовлечён наравне с героем. Здесь меня

А что, если всё, что ты знаешь о себе — не более чем роль? Та, которую репетируешь годами, чтобы нравиться, соответствовать, быть удобной. А настоящий ты остался там — в забытом детском танце, в шепоте, который когда-то научился заглушать. «Ведьма с Портобелло» Пауло Коэльо стала для меня не чтением. Встречей. Причём встречей обманчивой. Сначала я путалась, заставляла себя дочитывать главы. А потом книга захватывала меня целиком, и вечера растворялись в полях карандашных маргиналий. Писать о ней восторженно я не могла — первое впечатление было далеко от алхимии. Но спустя месяцы, поймав в зеркале собственный взгляд, я вдруг спросила: «кем бы я стала, если бы решилась быть смелой гораздо раньше?» И в отражении встретилась та, что не боится сжечь мосты, чтобы найти себя. Та, что танцует на улице, не оглядываясь на осуждающие взгляды. Эта книга для момента «пора». Либо жить как прежде, либо сделать шаг навстречу себе. Даже с моим упрямым фатализмом она всё равно очутилась на моей п

Не знаю, как вы, а я с наступлением холодов начинаю тяготеть к глубокой, пронзительной литературе. И для меня нет лучше компании для хмурых вечеров, чем Фёдор Михайлович Достоевский. Сейчас читаю «Идиота». И вот, дойдя до монолога, где князь Мышкин с пугающей достоверностью описывает переживания приговоренного перед казнью, почувствовала, как по коже побежали мурашки. Потому что это, увы, не просто блестящий литературный вымысел. Это воспоминание. Литературный крик души человека, который на самом деле стоял в двух шагах от смерти. И пока мурашки не проходили, мне вспомнился один факт из жизни автора. Тот самый, что навсегда меняет восприятие и заставляет видеть в Достоевском не далекого классика с пьедестала, а живого, надломленного и заново собранного человека. Мне захотелось срочно поделиться этим с вами. Ведь 22 декабря 1849 года молодой Достоевский стоял на эшафоте. Но лучше всего об этом дне расскажет сам Достоевский. Всего через несколько часов после инсценировки казни он п

Для меня книги — это тактильный опыт. Я обнимаю их иначе, чем людей, чувствуя под пальцами неровный пульс бумаги, ее шершавое дыхание, почти телесное тепло типографской краски. «Без тормозов» Арбениной — не книга. Это кожа. Прикосновение к живому. Передо мной — лаборатория творчества, где каждая строчка пульсирует на бумаге. Но главное — ее рукописная природа. Этот знаменитый неудобочитаемый почерк... Он похож на танец мысли — спонтанный, стремительный, где буквы сплетаются в хореографию чувств.  Это осознанный отказ от гладкой ясности в пользу нервной, стремительной подлинности. Сама Арбенина признается, что ее всегда спасало ведение дневников — «разлинованная тетрадка за 36 копеек» как способ психотерапии. Этот сборник — прямое её продолжение. Я читаю не выверенные редактором тексты, а пульсирующую материю мыслей, выплеснутую на страницы. Мой экземпляр уникален. На форзаце — не просто автограф, а фаталистичная цитата, выведенная её рукой. Случайная фраза. Как брошенная судьбой м

Давайте сразу расставим точки над i: «Узорный покров» — не самый известный роман Моэма. Рядом с философской глубиной «Острия бритвы» или ослепительным блеском «Театра» он кажется умышленно камерным. Но именно в этой камерности — его беспощадная сила. «Узорный покров» — пожалуй, самый концентрированный роман Моэма о том, как мы бежим от себя. И я, как девушка, не могу читать его отстранённо. Китти — это отражение многих из нас в тот момент, когда мы выбираем не любовь, а то самое «пора бы». Когда выходим замуж от страха остаться одной, от давления общества, от желания просто соответствовать. Вся её жизнь — та самая «раскрашенная вуаль», о которой писал Шелли. Брак, приличия, светские условности — всё это узоры на поверхности, за которыми скрывается пустота. Строки из сонета английского поэта-романтика Перси Биши Шелли: «Lift not the painted veil which those who live / Call Life» («Не поднимай раскрашенной вуали, которую живущие зовут Жизнью») И её измена — не сюжетный поворот, а з

Представьте уютный камин, кресло-качалку и в руках — сборник коротких историй, где в каждой таится своя маленькая, изящная ложка дегтя в бочку английского спокойствия. Именно так начинается знакомство со сборником «Пуаро ведёт следствие». Это не монументальный роман с запутанным лабиринтом улик, а скорее серия изящных этюдов. Здесь великий Эркюль Пуаро применяет свои «маленькие серые клеточки» к загадкам, которые на первый взгляд кажутся незначительными: пропавшее завещание, странная кража в отеле, подозрительное самоубийство... Каждая история — как изысканный пасьянс: вот карты-подозреваемые, вот карты-улики, и вот та рука — рука гения порядка, — которая раскладывает всё по своим местам. Но по мере чтения в уютный кабинет сыщика начинает подкрадываться ощущение дежавю. Расследования наслаиваются, как узоры на ковре, и в их ритме начинаешь узнавать знакомые мелодии. Знаменитые «Это нелогично!» и обращения к «маленьким серым клеточкам», столь обаятельные вначале, к середине книги мо